содержание • хроника сайтауказатель произведений
о нас • авторы • contents
 

П.САКУЛИН

Народный златоцвет

Во всех отмеченных стадиях и формах так наз. народной поэзии мы видим продукты творчества отдельных личностей, усвоенные массой и устно распространяемые.

Имена этих поэтов из народа остаются по большей части неизвестными. Но всегда были, есть и теперь поэты, имена которых спасены от забвения. Степень их самобытности, так сказать “народности”, до бесконечности разнообразна. Некоторые совершенно утратили свое “народное” лицо, слились с общей массой литераторов. Таких, окультуренных, писателей в современной печати действует очень много. Рядом с ними найдутся, однако, и такие, которые, свободно развернув свою поэтическую индивидуальность, не порвали с народной почвой, творят в народном стиле и часто для народа.

Я остановлюсь на творчестве двух поэтов этой категории, которые уже успели привлечь к себе сочувственное внимание читателей и ценителей искусства. Это — Николай Алексеевич Клюев1 и Сергей Александрович Есенин2. Оба они — кровные дети крестьянской России. Живут в деревне и ведут мужицкое хозяйство. Пока их нельзя даже называть профессиональными писателями.

Н. А. Клюев родился в 1887 г., в Олонецкой губ., на речке Андоме, в местности, которая отстоит на 500 верст от железной дороги; следовательно, в том глухом крае нашего севера, где в изобилии еще находят золотые россыпи народной поэзии.

Семья Клюева — раскольничья. Дядя по матери был “самосожженец”. Мать, поэтически одаренная женщина, сказительница и вопленица, отличалась строгим благочестием. Ее влияние на сына было значительным. Она сама учила его грамоте по часослову. Затем две зимы мальчик походил в сельскую школу. Этим и закончилось его образование. Таким образом, с самого детства Клюев жил в атмосфере напряженных религиозных интересов, среди людей крепкого морального закала.

“Духовной жаждой томим”, Н. А. Клюев 16 лет ушел в Соловки “спасаться” и надел на себя девятифунтовые вериги.

Побывал он потом в старообрядческих скитах и пустынях, у “скрытников”, был в хлыстовском “корабле” Давидом и слагал для братии духовные песни — молитвы. За свои религиозные и отчасти политические убеждения ему пришлось дважды поплатиться тюрьмой. Имя Клюева весьма популярно среди “взыскующих града”, особенно на севере. За несколько десятков верст приезжают к нему в деревню, чтобы списать “Скрытный стих” или “Беседный наигрыш”; какие-нибудь самарские хлысты целыми сотнями выписывают себе стихи Клюева. Некоторые его песни ходят и в устной передаче. Случайно несколько стихотворений Н. А. Клюева попали в “Золотое руно” (в 1908 г.).

Наши эстеты не могли не оценить самобытной прелести Клюева. Между ним, с одной стороны, Ал. Блоком, Бальмонтом, Городецким, Брюсовым — с другой, оказался интересный контакт. Красота — многолика, но едина. Первая книжка Клюева, под названием “Сосен перезвон”, вышла (в 1911 г.) с предисловием Вал. Брюсова и посвящена “Александру Блоку — нечаянной радости”. Велик был культурный соблазн для народного поэта. Его околдовала “магия слов”, пленил узор изысканного стиля.

Клюев приобщился тайнам эстетизма, постиг их, но быстро освободился от “влияний” и — нашел самого себя. Ведь благодать вдохновения осеняла его задолго до знакомства с Блоком, еще тогда, когда он вовсе не думал о том, что песни следует записывать, и что их можно печатать. Это — самородный талант. “Баснослов-баян”, он и теперь не знает никаких “правил стихосложения”: вольно слагает свою “песню-золото”, как слагали его предки, и говорит тем же местным наречием, каким говорят его односельчане. Не смущаясь, пишет он (в “Беседном наигрыше”):

Зой ку-ку загозье, громон с гремью
Шаргунцами вешает на сучья.

Клюев поет о том, что внушает ему вещая душа, душа отшельника-поэта. Творческие думы любят благодать уединения. Это знал Толстой, учивший “неделанию”; знали это романтики, знают и символисты.

Святая тишина царит в глухой Олонии, тютчевское silentium. Как в уединенном хвойном лесу зимой. Безмолвие. Солнце льет свой свет на хвои, покрытые пушистым снегом. Ни звука. Только изредка хрустнет ветка, да послышится шорох прыгающего зайца. Умиротворенная душа внемлет иным неведомым звукам. Человек становится мудрым и благоговейным созерцателем жизни. Таково настроение Клюева. Ему внятен “сосен перезвон”; ему ведомы “лесные были”. Поет он “братские песни”; думает “мирские думы” и чует Бога в творении.

Народно-сказочная и духовная стихия слились воедино и определили поэтический стиль Клюева. Он то вызывает тени сказочных и былевых героев, то вводит в действие святых, как в народных легендах, и какую-нибудь “Паскарагу, ангельскую птицу”, вещих райских птиц — Куропь снежную, Габучину черную и Дребезду золотоперую.

Клюев — “певуч и многоцветен”.

“В душе, как хмель, струится вещих звуков серебро — отлетевшей жаро-птицы самоцветное перо”.

На песню, на сказку рассудок молчит,
Но сердцу так странно правдиво, —
И плачет оно, непонятно грустит, —
О чем? — знают ветер да ивы.
…………………………………………..
Потянет к загадке, к туманной мечте,
Вздохнуть, улыбнуться украдкой —
Задумчиво нежной небес высоте
И ивам, лепечущим сладко.

Примнится чертогом покров шалаша,
Колдуньей лесной — незабудка,
И горько в себе посмеется душа
Над правдой слепого рассудка.
__________
Певучей думой обуян,
Дремлю под жесткою дерюгой.
Я — королевич Еруслан
В пути за пленницей-подругой.

Дымится омут, спит лоза,
В осоке девушка — русалка.
Она поет, манит на дно
От неги ярого избытка…
Замри, судьбы веретено,
Порвись, тоскующая нитка

Там пахнет на вас “явью сказочною, древней”; здесь послышатся печальные мотивы народной лирики. Но надо всем немолчно звучат “лазурные псалмы”. Природа для Клюева сказочный чертог, украшенный цветными узорами, и храм, именно храм, а не мастерская. “Душа по лазури грустит, по ладону ландышей, кашек”. “Природы радостный причастник”, поэт молится на облака или с полуночною звездой уходит молиться в овраг. Он не кладет земных поклонов, не сплетает рук крестом, а склонясь над сумрачною елью, горит невидимым огнем. Он поет, а вслед ему “свят, свят, свят, — шепчут камни и растенья”. В природе, как в храме, всюду золото и благоуханье. “В златотканные дни сентября — мнится папертью бора опушка. Сосны молятся, ладон куря, над твоей опустелой избушкой”. “Схимник-бор читает требник”. “Болото курится, как дымное кадило”. “Ладоном тянет от вешних ракит”. Весной “в кустах затеплилися свечки, и засинел кадильный дым; березки — бледные белички, потупясь, выстроились в ряд”. “Бледные вербы в кадильном дыму”. “Точит верба восковые слезы”. “Душа по лазури грустит, по ладону ландышей, кашек”. “Вечер нижет янтарные четки”. “Черница-темь сядет с пяльцами под оконце шить златны воздухи”. “Вижу гор алтарь, степь кадильницу”. У “полесной яблони-песни” — “цветы плащаницы духмянней”3 Так и кажется, что видишь перед собой византийскую мусию, узор церковной парчи. Яркие, золотые краски горят как жар, как золотой купол на солнце. Это — русский “златоцвет”, который так по душе нашему народу, любящему платья цветные и узорчатые, макасатовы красны сапожки, “поднизи плетеные, сарафаны золоченые”, “шапки с кистью до уха, опояски соловецкие, из семи шелков плетеные”. Как “солнце — колокол точит благовест”, так и песня Клюева гласит “о незакатном райском дне”.

Верен ангела глаголу,
Вдохновившему меня,
Я сошел к земному долу
Полон звуков и огня.

Его “огнекрылая душа” несется в “Глубину Глубин”, где “незакатный Свет, только Свет один”. Твердо он верит, что птицы райские одолеют лихого сокола и его силищу неправую, что придет “век колосьев золотых”. Тревогой забилось сердце поэта, когда “железное царство” выслало несметную силушку “со Вильгельмищем, царищем поганым”. Из потрясенной груди порою вырывались грешные клики. Но поэт знает, что “железо проклято от века”, и что верба “ведет зеленый тайный причит про мужицкий рай, про пир вселенский, про душевный град, где “Свете тихий”. И молельщикам глас почуялся:

Погублю Ум Зла Я Умом Любви,
Положу препон силе Змиевой,
Проращу в саду рощи тихие,
По земле пущу воды сладкие, —
Чтобы демоны с человеками
Перстнем истины обручилися,
За одним столом преломляли б хлеб
И с одних древес плод вкушали бы!..

Зарецветная поэзия Клюева — что “тихозвонный, белый скит”, среди мира грешного. <…>

Клюев и Есенин — тоже “народ”, как и те, кто поет залихватские частушки.

“Всем по духу брат, с человеками разошелся я жизнью внутренней”, говорит Клюев. И причины понятны. Однажды у него вырвались даже горькие слова:

Святорусский люд темен разумом,
Страшен косностью, лют обычаем;
Он на зелен бор топоры вострит,
Изумруд степей губит полымем.
Перед сильным — червь, он про слабого
За сивухи ковш яму выроет,
Он на цвет полей тучей хмурится,
На красу небес не оглянется…

“Народ” есть нечто многосоставное и сложное; он, если угодно, действительно сфинкс. “О, кто ты, родина?” вопрошает Клюев: “Старуха? иль властноокая жена? Для поэтического слуха ты полнозвучна и ясна”.

Клюев и Есенин нашли заветный клад из самоцветных камней. Благоговейной рукой они выкладывают из них художественно-мозаичные образы. А иногда беззаботно подбрасывая их на ладони, любуются их ярким блеском и сочетанием красок.

Клюев творит для народа, и народ его знает. Вместе с тем Клюев и Есенин интересны для Блока и Городецкого. Творчество Клюева, как вьющееся растение, своими усиками цепляется за ветви поэзии верхов. Последняя же сама издавна питалась и питается соками “народного” творчества. Так было со времен “Слова о полку Игореве”. Для историка литературы бесспорной истиной звучат слова М. Н. Сперанского, именно “что с точки зрения источников положительно невозможно разграничивать, как две совершенно чуждые друг другу области, устную литературу и литература письменную, книжную… Если говорить о двух областях русской литературы, то нужно говорить о них, имея постоянно в виду их взаимодействие”4. Это верно не только по отношению к старине. То же, в сущности, явление наблюдаем мы и в XVIII, и в XIX вв., и в наше время. В новейшей поэзии отчетливо выделяется целая струя художественного фольклоризма. Недавно в одном и том же номере “Речи” (1915 г., 6 дек.) рядом появились стихотворение Клюева “Что ты, нивушка, чернешенька?” (вошедшее затем в его “Мирские думы”) и “Николины притчи” А. Ремизова, представляющие художественный пересказ народных легенд. И это, как всем известно, не первый опыт Ремизова. Поэтический фольклоризм культивируют Бальмонт, Сергей Городецкий, Вячеслав Иванов и др.

Итак, с большой осторожностью нужно проводить грани в царстве поэзии. Многие наши межевые столбы подгнили и падают. Межи есть, но, чтобы верно наметить их, нужно забыть традиционный взгляд на “народ” и мыслить литературную жизнь страны как единый процесс.

Хорошо сказал Н. А. Клюев:

Мы, как рек подземных струи,
К вам незримо притечем,
И в безбрежном поцелуе
Души братские сольем.

Это — “голос из народа”.

Родник “народного” творчества не иссяк.

Пусть местами его запорошило пылью, закоптило дымом; пусть кое-где несет он с собою муть. Но сколько в нем кристально-чистых и звонких струй! Высоко бьют они и золотыми искрами переливаются на солнце поэзии.

Вестник Европы. — Пг., 1916. — № 5. — С. 200-204, 207-208.

 

1 Сосен перезвон. — Лесные были. — Братские песни. — Мирские думы.

2 Радуница.

3 Ср. цельный образ умирающей земли осенью в стихотворении “Косогоры, низины, болота” (в “Лесных былях”).

4 Проф. М. Сперанский. История древней русск. литературы. Изд. 2-е. М. 1914. Стр. 114.