А.ГИЗЕТТИ

Стихия и творчество

(Русская литература пред лицом революции)

Как не видит «свободный» эстет и требовательный к форме редактор вопиющей к небу топорности многих «революционных» стихов П.Орешина, тенденциозности Клюева и Есенина, когда они начинают бряцать на лире политической поэзии? Как может Иванов-Разумник прилагать руку свою к этому развращению начинающих поэтов, к этому поощрению погони за модой у поэта более искушенного? Покажите любому человеку, без всяких объяснений, прежние, простые, стихи того же Орешина и нынешние, надуманные, он сразу скажет, что лучше? Сопоставьте изумительные по образности и силе «Избяные песни» Клюева, нежные стихи об осенней природе, историческую «Марфу Посадницу» и цикл «Под Отчим Кровом» Есенина (это все, ведь, в тех же «Скифах» напечатано!) с начетчическими мудрованиями и вульгарно-политическими манифестами того же Клюева в цикле «Земля и железо», с его гимнами произволу и сытости (в этом ли идеал «Земли и Воли»?), в «громопобедных» виршах «Песни Солнценосца», с косноязычным «Отчарем» и другими перегруженными символикой поэмами «Стихослова» у Есенина, — и станет ясно, что критик, навязывая «народным» поэтам несвойственные им по характеру таланта проповеднические задачи, превращается из направителя художественных вкусов общества в подделывателя и разрушителя литературы. Иванов-Разумник в последние годы систематически разрушает своими руками начатое им же дело приобщения широких кругов демократии к подлинной, большой культуре. Расширив стены интеллигентского «монастыря» нашей «общественнической» эстетики, он не оказался способен воздвигать на его месте просторный открытый (по-«эллински») храм человеческой эстетики, — нет, он хочет разобрать стены до камня и пустить на вольный степной ветер всю работу предшествующих поколений, зовет начать с начала, чуть ли не «голого человека на голой земле». Впрочем, нет, не с голого... Он убежден, что «народное» творчество, «народные» верования заключают в себе наряду с отживающими элементами старой России, которую оплакивает Ремизов, возведенный нашим критиком в мракобеса-апостола «православия, самодержавия, народности» (как мог критик так грубо понять широкие символы Ремизовского Слова о погибели?!), еще и элементы новой России. Но где же эти «новые» элементы в поэзии Клюева и Есенина? Все образы их, как бы ни были они свежи и красочны, вся идеология их поэзии — традиционна. Легенды, жития, поверья, народная песня, былина, обряд — вот материал, на котором выросла эта поэзия. Она действительно иногда (далеко не всегда) черпала из сокровищницы глубинных, не официальных, не книжных, но устных преданий и настроений, приоткрыла новые стороны души народа, но нельзя сказать, что идеи этой поэзии революционны и противоположны тем идеям, которыми восхищались в «народе», напр., славянофилы.

Внешнее содержание, конечно, иное, царь сменился народом — хозяином, поэзия рая небесного, загробного превратилась в непосредственное прославление наслаждений рая земного. Но, ведь, «царь» и «рай», даже отчасти «бог» народный были символами тех же ценностей.

Тип миросозерцания остался прежний: все мышление и творчество образов авторитарно, подвластно инстинктам и стихиям. «Бунтарские» ноты поэзии Клюева и Есенина всегда жили в народе, в разбойничьих песнях, в раскольничьих «потаенных» стихах, в народной сатире, они уживались рядом с поэзией «старой Руси», дополняли ее контрастами. Народ всегда искал правду и восставал против тяжкой доли, но пред лицом критической и творческой мысли дух этого бунта — дух самосожигательства, скрытничества, казаческой удали гораздо ближе старому миру, чем новому. Про очень многие «революционные» строфы этих стихов, про многие страницы статей о «революции духа» в «Скифах» и «Знамени Труда» можно сказать «в новизне здесь старина слышится».

Мысль. — Пг., 1918. — Вып. 1. — С. 243-245.