Ч. В-ский (Василий Чешихин-Ветринский)

Николай Клюев. Сосен перезвон. Лесные были

“Сосен перезвон” создал известность г. Клюеву, и нельзя не приветствовать второе издание этой изящной книжечки. Она благоуханна, как сама северная сосновая глушь в жаркий летний день, с ее ароматом смолы и лесных трав. В ней вылился пока весь молодой поэт, принесший свежее оригинальное вдохновение откуда-то из низов и из северной глуши. В этой дали молодая душа переживала те же боли, те же муки и искания, что и все мы, и вынесла их нам в гармонической, успокаивающей и чарующей форме, в образах непосредственно навеянных родною глушью и чарами ее красоты, явной любящему сердцу. Греза поэта — “нерукотворный век колосьев золотых”, ее навеяли “серые избы родного села, луга, перелески, кладбище”, “дымно-лиловая даль”, “болот и оврагов пологость”. Эта греза обвеяна глубоким сознанием возможности и в убогой сфере полноты душевной: “будь убог и темен телом, светел духом и лицом!”.

Как поэтическая греза, как выражение религиозно-благоговейного сердечного отношения к миру, “Сосен перезвон” влечет к себе и чарует. Но г. Клюева уже делают и пророком нового религиозного сознания, раздувают его свежий талант в явление огромной культурно-исторической важности, сравнивают его с Иоанном Дамаскиным и пр. С другой стороны, подчеркивают в его творчестве, как особое достоинство, непосредственность его стихов, растущих “как попало, как деревья в бору” (предисловие г. Брюсова). То и другое, нам думается, и преувеличено, и несправедливо. В г. Клюеве явственно чувствуется, на наш взгляд, влияние интеллигентских исканий религии и модернизма. Противоположения мировоззрений пахаря и интеллигенции отзываются “Вехами”. Непосредственность стиха, часто, просто неумелые стихи. В “Сосен перезвоне” заметно модернистское, преувеличенное пристрастие к новокованным и областным словам, попадается и манерность образов и стиха, иногда перебивающая чудные образы. После насквозь фальшивого и манерного начала: “Я надену черную рубаху, опояшусь кожаным ремнем, по камням двора пройду на плаху, с молчаливо-ласковым лицом” (мундир уличного радикализма и небывалая плаха, вместо виселицы!); после слащавого “бальзамена” (вместо всем знакомого мещанского простого бальзамина), как-то даже неожиданно встретить в этом же стихотворении до головокружения чарующие простою красотой и музыкой: “луговин поемные просторы, тишину обкошенной межи, облаков жемчужные узоры и девичью песенку во ржи”, все, что нельзя выдумать, что поет само в душе поэта. Этого смешения безвкусной выдумки, нарочитой подделки под народность и нагромождения этнографических деталей в третьей книге “Лесных былей” гораздо больше, чем подлинной поэзии, которою дышит “Сосен перезвон”. Мы знакомы случайно с народным говором и песней одной из северных губерний, но многие стилизации г. Клюева поставили нас трудностью понимания их в тупик. Что такое, что “ягоды зреют, половеют на заманку-щипоту”? Что такое “замурудные волосья”, “гостибье”, “зой-невидимка”, “волос-гад” (черный, как уж? но эта ассоциация образов не влечет, а отталкивает), “неба ясные упеки”, “зареветь” (не от слова рев, а от зари), “зарноокий”, “судина”, “из сиговины один — рыбаку заочный сын”, “зажалкует”? На каждой странице таких выражений не мало. Чересчур пестро колоритна эта россыпь новых слов. Новые стихотворения г. Клюева пестрят и выражениями нарочито манерными: как, напр., “певник розмыслом”, “баснослов-баян”, “попарщик” (вместо пара, ровня) и другие выдумки, напоминающие условные этнографические картинки Мея и гр. Алексея К. Толстого. В погоне за непосредственностью народной речи поэт теряет чувство меры и свою собственную непосредственность, впадая в вычурный язык не то Андрея Белого, не то Городецкого или Ремезова. В литературе г. Клюев счастливо занял свое особливое место, аналогичное месту в русской живописи поэта религиозного севера, Нестерова; картины его невольно вспоминаются под тихий “Сосен перезвон”. Можно пожелать поэту побольше оставаться самим собою, и в новых вдохновениях добиться большей гармонии настроения и его выражений, чем дает и его первая, пока лучшая, книжечка.

Вестник Европы. — СПб., 1913. — № 4. — С. 385-386.