содержание • хроника сайтауказатель произведений
о нас • авторы • contents • наши ссылки
 

Полностью стихотворение Николая Клюева “Наша собачка у ворот отлаяла...” опубликовано в рубрике “Тексты”.

 

Э.Б. МЕКШ (Даугавпилсский педагогический университет, Латвия)

Хронотоп “избяного космоса” в стихотворении Н. Клюева “Наша собачка у ворот отлаяла…”

 

А и что ты, изба, пошатилася,

С падежа-угара, аль с выпивки,

Али с поздних  просонок расхамкавшись…

Н. Клюев

 

С начала 1920-х годов, когда дальнейший путь Клюева вполне определяется как путь на Голгофу, в его лирике стремительно начинает развиваться тема Апокалипсиса и сама поэзия приобретает звучание реквиема по Святой Руси”, — так определяет творческий путь Клюева 20-30-х годов А.И. Mихайлов1. В этот скорбный “реквиемный” список входит и стихотворение “Наша собачка у ворот отлаяла…”, написанное в 1926 г. и тогда же, как пишет К. Азадовский, “чудом проникшее в печать”2 в составе “Собрания стихотворений” Ленинградского Союза Поэтов.

Стихотворение “Наша собачка у ворот отлаяла…” во многом предваряет поэму “Погорельщина” (прежде всего, развитием образа поруганной красы Насти Чапуриной и темой гибели “избяной” России). Соответственно и композиция стихотворения выстраивается контрастными изображениями России дореволюционной и России советской, а замыкает весь текст кольцевая тема смерти: “Наша собачка у ворот отлаяла / Замело пургою башмачок Светланы…” — “Наша корноухая у ворот отлаяла / На гаданье нянино с вещим башмачком”3.

“…В поэтическом тексте каждое слово представляет собою тему. Близкие по семантике слова образуют большие сюжетные темы”, — отмечает В.С. Баевский4. Такими сигнальными знаками в тексте Клюева становятся слова “хоромы” и “собачка у ворот”. Эти образы навеяны некоторыми произведениями Есенина, чья смерть была оплакана Клюевым в том же 1926 г. в поэме “Плач о Сергее Есенине”. Дом и собака, как символы покинутой родины, изображены Есениным в стихотворении “Да! Теперь решено. Без возврата…” (1922): “Низкий дом без меня ссутулится, / Старый пес мой давно издох…”5. Непосредственно же клюевская строка “Наша собачка у ворот отлаяла…” является парафразой есенинских стихов из маленькой поэмы “Возвращение на родину” (1924): “По-байроновски наша собачонка / Меня встречала с лаем у ворот”6. В целом, все стихотворение Клюева является антитетичным по отношению к есенинской поэме “Возвращение на родину”, в которой поэт, отмечая на каждом шагу изменения в “бедном неприглядном быте” крестьян, не видит гибельности страны. У Клюева же тема гибели родного края является стержневой и заявлена сразу (“собачка отлаяла”). Второй стих продолжает тему гибели, подключая литературные ассоциации, связанные со знаменитой балладой В.А. Жуковского “Светлана”7:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали…8

Но, кроме литературного контекста, первые две строки клюевского стихотворения связаны и с фольклорно-мифологическим содержанием. Доминирующим здесь знаком является образ собаки (в авторской номинации — “собачки”). В мифологическом прочтении, собака — “это хтоническое животное, обычно упоминаемое в старших памятниках, в связи с мотивами земли и загробного мира”9. Мотив смерти, заявленный первой строкой, усугубляется глаголом прошедшего времени (“отлаяла”) и обстоятельством места (“у ворот”). Ворота — “вход/въезд в усадьбу. Обычное положение их — закрытые, запертые или охраняемые, в этом гарантия от смерти”10 . У Клюева “ворота” не обозначены как открытые или закрытые, но во второй части композиционного кольца, при общем совпадении синтаксического построения, “собачка” названа “корноухой”. Эту номинацию помогает понять “Словарь” Вл. Даля: “корноухий” — составное слово, первая часть которого происходит от глагола “корнать”, т.е. “коротать, обрезывать, остригать, окорачивать, обрезать в излишке или как ни попало”. Соответственно, “корноухий” — это тот, “у кого острижено ухо”11 . В клюевском тексте налицо физическое воздействие на “собачку у ворот”, которая “отлаяла” (ср. с есенинским: “наша собачонка / Меня встречала с лаем у ворот”). Нельзя не обратить внимание на притяжательное местоимение “наша”, имеющееся в текстах Клюева и Есенина (что является доказательством своеобразного “ответа” Клюева на есенинское “Возвращение на родину”): у Есенина “наша собачонка” живая, она веселым лаем встречает лирического героя, подошедшего к родному дому. У Клюева — “наша собачка” лаяла в прошлом у входа в атрий (закрытый внутренний двор). В прошлом деревенского мира Клюева были и святочные гадания, воспетые В.А. Жуковским и А.С. Пушкиным. В советской же России “башмачок Светланы” “замело пургою”, т.е. он погребен дьявольским вмешательством, ибо метель, по народным преданиям, “поднимается над мертвым телом, ее вой — заплачки нечистой силы”12 . В клюевском тексте во второй части композиционного кольца героиня Жуковского не упоминается, она обозначается метонимически через “башмачок”, но в том же композиционном кольце сохраняется образ “нянюшки” с новым вариантом темы гадания: “корноухая” отлаяла “на гаданье нянино с вещим башмачком”. Няни в балладе Жуковского нет, зато она есть в “Евгении Онегине” Пушкина, у его любимой героини, которая

…по совету няни
Сбираясь ночью ворожить,
Тихонько приказала в бане
На два прибора стол накрыть;
Но стало страшно вдруг Татьяне…
И я — при мысли о Светлане
Мне стало страшно…13

Страшно и Клюеву: его “собачка” отлаяла на вещее, не проясненное, гадание о будущем.

Таким образом, “смертное кольцо” обрамляет срединные стиховые строки, изображающие “жирование” дореволюционной России через историко-бытовые культурогемы, перемежающиеся со зловещими знаками, такими как “птица мерзкая — поганый вран”, “вьюга”, смерть “Мемёлфы Тимофеевны”. Кровавое настоящее время обрывает размеренный ход национальной истории, отмеченный Клюевым двумя вехами: былинным периодом новгородской вольницы14 (через упоминание “матёрой матери Мемёлфы Тимофеевны”) и ХIХ веком (через цитаты из произведений Жуковского, Пушкина, Мельникова-Печерского). Вторая и третья строфы стихотворения Клюева воспроизводят сытную, размеренную жизнь государства, фундаментальными сословиями которого (по мнению автора) были крестьянство (“давно ли Россия избою куталась”) и купечество (“жировалось, бытилось братанам Елисеевым”). Своеобразным знаком изобилия (в фольклорном духе, если вспомнить “молочную реку с кисельными берегами”) в стихотворении становится строка “Налимьей ухой текла Молога синяя”. Идеализация прошлого выразилась в тексте и в определении дореволюционной жизни как праздника: “Не было помехи игрищам затейливым, / Саянам-сарафанам, тройкам в лунном инее”. Обрыв истории передается поэтом через изображение гибели купеческой дочери — любимой героини Мельникова-Печерского и Клюева — Настеньки Чапуриной. Отношение автора к ней передано через ласкательное наименование и через фольклоризированный портрет (“За ресницей рыбица глотала глубь глубокую…”). Имя дочери купца Чапурина трижды повторится в тексте стихотворения, трансформируясь в символ поруганной России:

Хороша была Настенька…
<…>
Аль опоена, аль окурена,
Только сгибла краса волоокая.

Налетела на хоромы приукрашены
Птица мерзкая — поганый вран,
Оттого от Пинеги до Кашина
Вьюгой разоткался Настин сарафан.

За оконцем Настенька в пяльцы душу впялила —
Вышить небывалое кровью да огнем…

Образ “хором приукрашенных” у Клюева является свёрнутой цитатой описания Чапуринского дома в романе “В лесах”, так же как и “Настин сарафан” отсылает читателя к следующему изображению героини П.И. Мельникова-Печерского: “Особенно нарядно и богато разодета Настасья Патаповна. В шелковом пунцовом сарафане с серебряными золочеными пуговками, в пышных батистовых рукавах, в ожерелье из бурмицких зерен и жемчугу, с голубыми лентами в косах… <…> Но что-то недоброе порой пробегало на хмурое лицо её…”15.

Дочери Чапурина действительно были рукодельницы, когда “гостили девушки у тетки без мала пять годов, обучались божественному писанию и скитским рукоделиям: бисерны лестовки вязать,  шелковы  кошельки  да  пояски ткать, по канве  шерстью да синелью вышивать и всякому другому белоручному мастерству”16. Но то было в прошлом, а в настоящее время Настенька-Россия вышивает “небывалое кровью да огнем”. Подобное стало возможным потому, что Настенька выполнила обещание, данное родителям, пожелавшим выдать ее замуж за нелюбимого. Она говорит отцу: “Руки наложу на себя: камень на шею, да в воду… <…> А не то ещё хуже наделаю <…> гулять зачну”17. И своей крестной матери, Дарье Никитишны, она твёрдо сказала: “…Пойдут супротив  воли моей, решусь ума и таких делов настряпаю, что только ахнут…”18. Эти слова Настеньки эхом отзовутся в шестой, апокалиптической, главе стихотворения:

У матёрой матери Мамёлфы Тимофеевны
Сказка-печень вспорота и сосцы откушены
Люди обезлюдены, звери обезверены…

Картина “обезлюденья людей” и “обезверенья зверей” выделяется благодаря композиционному контрасту, изображающему Россию прошлого и Россию настоящего. Все стихотворение состоит из 32 стиховых строк. 1-2 и 31-32 строки являются кольцевыми, соединенные общей анафорой “наша”. 2-12 строки воспроизводят образную картину недавней России (“А давно ли…”). 13-23 строки изображают разгром крестьянской России: “Налетела на хоромы приукрашены / Птица мерзкая…” Картина настоящего не завершена, она обрывается многоточием, не требующим авторского  комментария: в самом деле, коль “люди обезлюдели, звери обезверены”, то будущего у такого социума нет. Поэтому время в стихотворении обращается вспять. В данном случае налицо парафраз высказывания Евг. Замятина, констатирующего в 1921 г.: “…Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое”19.

Начиная с 24-го стиха по 28-й Клюев вновь возвращает читателя к образу дореволюционной России, но теперь уже она видится поэту как некий мираж или видение. И начинается это зыбкое изображение снова удвоенной анафорой глагола повелительного наклонения “глядь”:

Глядь, березка ранняя мерит серьги Лушины!

Глядь, за красной азбукой, мглицею потуплена,
Словно ива в озеро, празелень ресниц,
Струнным тесом крытая и из песен рублена
Видится хоромина в глубине страниц.

За оконцем Настенька в пяльцы душу впялила —
Вышить небывалое кровью да огнем…

Эта картина-видение вновь прерывается многоточием, уступая авторскому вздоху-констатации:

Наша корноухая у ворот отлаяла
На гаданье нянино с вещим башмачком.

В пятой строфе, говоря о России прошлого, поэт ограничился красочной метафорой — “хоромы приукрашены”. В седьмой строфе, в изображении призрачной России, “хоромина” предстает “струнным тёсом крытая и из песен рублена”. В этом описании обращает на себя внимание своеобразный строительный материал в постройке деревенской избы: “хоромина”, — а хоромы, по Вл. Далю, являются большим деревянным, жилым строением20 — строится не из бревен, а из “песен”, а крыша настилается “струнным тёсом”. И вся “хоромина” видится автору “в глубине страниц”. Как понять этот оксюморон? Прежде, чем объяснить его, надо прояснить некоторые аллюзии в тексте, связанные с темой обреченности “хором”. Во-первых, эта тема содержится уже в первой анафорической фразе: “Глядь, березка ранняя мерит серьги Лушины!” Здесь ассоциативно выявляется семицко-троицкий подтекст. По народным приговорам — “Семик — на ветвях, а Троица — на цветах”21. Лушины серьги на березке связаны с обрядом посестримства, когда девушки украшали березу лентами, венками, бижутерией. Береза поэтому и стала своеобразной свидетельницей девичьих любовных радостей и трагедий, как об этом поётся в вытегорской лирической песне:

На пригорке в чаще леса
Береза стоит,
А на той березе белой
Девица висит22.

А теперь вернемся к странному видению “в глубине страниц”, совмещающему следующие компоненты образной картины: ива, озеро, отражающаяся в воде “хоромина”, оконце, в котором видна Настенька, сидящая за пяльцами23. Видение это ирреально, увидеть его можно, если пристально всматриваться в воду (отсюда и настойчивое авторское уговаривание: “глядь”), сама же реальность апокалиптически показана в пятой строфе с упоминанием о “поганом вране” (слово “вран” метафорически содержит не только  семантику “ворона”, но и “врага”). В образных компонентах данной “озерной” картины совместились (как, в целом, и во всем стихотворении) литературно-фольклорные реминисценции. В литературной основе клюевского видения хорошо просматривается гоголевская традиция, в частности, 5-я глава повести “Майская ночь, или Утопленница”, герой которой, Левко, в любовной маете пришел ночью на берег пруда. И вот он “с изумлением глядел <…> в неподвижные воды пруда: старинный господский дом, опрокинувшись вниз, виден был чист и в каком-то ясном величии. Вместо мрачных ставней глядели веселые стеклянные окна и двери. <…> Окно тихо отворилось, и та же самая головка, которой отражение видел он в пруде, выглянула, внимательно прислушиваясь…

Слезы тихо покатились по бледному лицу её.

— Парубок, — говорила она, и что-то неизъяснимо-трогательное слышалось в её речи. — Парубок, найди мою мачеху!”

Затем Левко видит хоровод русалок, играющих в “ворона”.

“— Я буду вороном! — вызвалась одна из середины.

Левко стал пристально вглядываться в лицо ей. Скоро и смело гналась она за вереницею и кидалась во все стороны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал замечать, что тело её не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то черное. Вдруг раздался крик: ворон бросился на одну из вереницы, схватил её, и Левку почудилось, будто у ней выпустились когти и на лице ее сверкнула злобная радость”24.

Что же касается фольклорных цитаций, то можно обратить внимание на два образа — ивы и озера. Ива является важным компонентом ритуально-строительного комплекса русского Севера: так, в Олонии (на родине поэта), “при постройке дома избегали места, где растёт ива, так как она считается печальным деревом. Её никогда не садили в своих огородах, а если появлялась сама собой, то срубали, убирали корни. Появление её не предвещало ничего хорошего”25. А озеро “как таковое или даже сама его поверхность — гладь — имеют значение зеркала, олицетворяют самосозерцание, размышление и откровение”26.

Резюмируя, можно сказать, что из “песен” рубленная деревенская изба, в контексте творчества Клюева, составляет весьма обширный национально-культурный хронотоп, что наглядно видно и на примере анализа стихотворения “Наша собачка у ворот отлаяла…”. С.Г. Семенова права, отмечая, что “в русской поэзии он (Клюев — Э.М.) оставался ходатаем и плакальщиком за попираемые заветы Святой Руси, веру предков, народное искусство и его сакрализованный быт”27. К этому ряду надо добавить и литературные ориентации от Пушкина и Гоголя до Есенина, все те имена, которые составили мировую славу национальной культуре и которая виделась поэту обреченной на гибель в постреволюционное время. В целом, стихотворение Клюева “Наша собачка у ворот отлаяла…” подтверждало неутешительные выводы Дм. Мережковского, заключавшиеся в словах его литературного героя (Каховского) из романа “Александр Первый”: “Не от огня или потопа, а от хамства погибнет земля!”28.

Опубликовано в:

Мекш Э.Б. Хронотоп “избяного космоса” в стихотворении Н. Клюева “Наша собачка у ворот отлаяла…” // Пространство и время в литературе и искусстве. — Вып. 12.  — Даугавпилс (в печати).

Полностью стихотворение Николая Клюева “Наша собачка у ворот отлаяла...” опубликовано в рубрике “Тексты”.

 

1 Михайлов А.И. К истокам поэтического феномена Николая Клюева // Вытегра: Краеведческий альманах. — Вологда, 1997. — Вып. 1. — С. 267.

2 Азадовский К. Николай Клюев. Путь поэта. — Л., 1990. — С. 259.

3 Клюев Николай. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы. — СПб, 1999. — С. 536-537. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте.

4 Баевский В.С. Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы. — М., 2001. — С. 192.

5 Есенин Сергей. Полн. собр. соч. В 7 тт. — М., 1995. — Т. 1. — С. 167.

6 Там же.

7 Впервые аналогичные ассоциации, связанные с балладой Жуковского, проявятся в стихотворении Клюева 1919 г. “Из избы вытекают межи…”: “Где Светланина треплется лента, / Окровавленный плата лоскут…”.

8 Жуковский В.А. Баллады, поэмы и сказки. — М., 1982. — С. 23.

9 Смирнов И.П. Место “мифопоэтического” подхода к литературному произведению среди других толкований текста (о стихотворении Маяковского “Вот так я сделался собакой”) // Миф — фольклор — литература. — Л., 1978. — С. 196.

10 Невская Л.Г. Семантика дома и смежных представлений в погребальном фольклоре // Балто-славянские исследования 1981. — М., 1982. — С. 112.

11 Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 тт. — М., 1981. — Т. II. — С. 165.

12 Грушко Елена, Медведев Юрий. Словарь русских суеверий, заклинаний, примет и поверий. — Нижний Новгород, 1995. — С. 276.

13 Пушкин А.С. Соч. В 3 тт. — М., 1964. — Т. 3. — С. 86-87.

14 В.П. Аникин предполагает, что былины о Василии Буслаеве, чьей матерью и была “Мемёлфа Тимофеевна” (в былинах — Амелфа Тимофеевна), создавались в ХII — ХIII вв. (См.: Аникин В.П. Русский богатырский эпос. — М., 1964. — С. 148).

15 Мельников-Печерский П.И. В лесах. В 2-х кн. — М., 1989. — Кн. 1. — С. 103.

16 Там же. — С. 10.

17 Там же. — С. 66.

18 Там же. — С. 103.

19 Замятин Евгений. Я боюсь: Литературная критика. Публицистика. Воспоминания. — М., 1999. — С. 53.

20 Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 тт. — М., 1981. — Т. IV. — С. 561.

21 Обрядовая поэзия. Кн. 1. Календарный фольклор. — М., 1997. — С. 92.

22 Олония. Литературно-краеведческий сборник. — Вытегра-Челябинск, 1998. — С. 74.

23 Образ вышивания является модификацией мифологемы судьбы, весьма распрстраненной в послеоктябрьском творчестве Клюева, как предсказание всеобщей (в том числе и своей) смерти: “На камне могильном старуха-свобода / Из саванов вяжет кромешные сети”.

24 Гоголь Н.В. Соч. В 2 тт. — М., 1965. — Т. 1. — С. 77-78.

25 Олония. — С. 52.

26 Керлот Х.Э. Словарь символов. — М., 1994. — С. 356.

27 Семёнова С.Г. Поэт “поддонной” России (религиозно-философские мотивы творчества Николая Клюева) // Николай Клюев: Исследования и материалы. — М., 1997. — С. 40.

28 Мережковский Д.С. Собр. соч. В 4 тт. — М., 1990. — Т. 3. — С. 227.