Татьяна СМЕРТИНА

Веретено судьбы Николая Клюева

Словно иду по остылому полю под Томском, где ветер снега вздымает-сеет-вьет белыми, утопными кружевами-петлями. И слышу такие жалобы плача, что в душе моей скорбно темнеют-зреют крестом строки о гибели великого Поэта:

Поминают, да не всех!
Вещий лик, певец-баюн…
По тебе лишь в хвое вех,
Как младенчик, целый век —
плачет птица Гамаюн!

Вой ветра… Одиночество… Да дремучие вехи (хвойные лапы воткнутые в снег) вдоль судьбы «смиренного Миколая», как иногда называл Клюева — Сергей Есенин… Вот несколько этих морозных, таинственных вех в пряже чистейшего инея.

В избе Клюева была библиотека из рукописных и старопечатных книг. Мать, Прасковья Дмитриевна, старообрядка, обучила грамоте семилетнего сына по Часослову. «Памятовала она несколько тысяч словесных гнезд стихами и полууставно, знала Лебедя и Розу из Шестокрыла.., песнь искупителя Петра Третьего, огненные письма протопопа Аввакума…» и прочее. А узнав, что сын занимается поэзией (это уже позже), восплакала о нем, как о пропащем…

А он — «Певучей думой обуян…» А он заклинает — «Замри, судьбы веретено…»

Но Веретено судьбы кто мог остановить?

Отроком Николай был отдан в Соловецкий монастырь для духовной грамоты и послушания… Восемнадцати лет за бунтарские стихи (1906 г.) был посажен в острог… Ах, острогом началось — им и кончится…

Около шести лет вел удивительную переписку с Александром Блоком. Это Блок помог в 1908 году опубликовать стих «Я надену черную рубаху…» Первый сборник стихов в 1911 году «Сосен перезвон» — посвящен Блоку. После издания стал известен, появилась даже статья в периодике «Мужик и символизм»…

Книги: «Медный кит» (1918), «Песнослов» (1919), «Мать-Суббота» (1922)… Последняя прижизненная книга «Изба и поле» (1928), в которой 90 страниц цензура не допустила к печати. Был назван «отцом кулацкой литературы». Вот где началась истинная травля, без преувеличений… Кто помнит? А затем — десятилетия насильственного замалчивания его поэзии. Некоторых Поэтов современники убивают дважды.

Поэма «Погорельщина» опубликована лишь в 1987 году, и все последние стихи (может, они в архивах? или уничтожены?) неизвестны читателю, потому по сей день неизвестна громадная силища этого таланта. Колдун слова. Кажется, он предчувствовал судьбу, когда «Отлетят лебединые зори…»

Я видела сон — Клюев читал свои потрясающие, неизданные стихи… Содержание не запомнила, лишь ощущение видения «сладимой свечи» поэзии. Сны — вздор? А иногда и не сны: при чтении его стихов слышатся вдали тихие голоса, шум ветра, и птицы за окном вскрикивают по-девичьи. Что это? Но оглянемся на клюевские хвойные вехи.

Доносы на Клюева и печатная травля, в которой принимали участие Л.Авербах, А.Безыменский, М.Беккер, Г.Лелевич и др. После очередного доноса Клюев был арестован ОГПУ, и началось…

Из протокола допроса от 15 февраля 1934 года, Клюев: «Я воспринимаю коллективизацию с мистическим ужасом, как бесовское наваждение…»

Лагеря. Сибирь. Преследования за истовую веру в Господа — нелепые, жуткие преследования и унижения. Голод. Нищета. Расстрелян между 23 и 25 октября 1937 года около Томска… Ветер подвывал, над полем словно белые Ангелы носились…

Убиенные не убиты. Над ними Господний Свет.

Поэзия Клюева — вихри чувств, «пир метафор», куда там нынешним «метафористам», что зачисляют себя в «авангард» — нескромно величать себя первыми. Еще Господь сказал, что первые станут последними.

Смешное дело. Насмотрелась на отстающий совхоз «Авангард», теперь «авангардисты-совхозники» и «авангардисты-поэты» кажутся похожими: передовики. Слово много значит. Особенно для поэзии.

Клюев да и все Поэты крестьянского происхождения попали под судилище жестокое — упрекали (и упрекают!) в воспевании патриархальной Руси. А какую вы хотите, если электричества в некоторых деревнях никогда не было и не будет? Упрекают в своем видении мира, в самостоятельном творческом становлении, в странных пророчествах… И эта посконная предвзятость критики… Нелепо быть судьями Поэтов. Да и для свершения их пророчеств о земле-матери еще времени — долгие века! Не судите и крестьянина (униженного и вытравляемого до сих пор!) за доверчивые поиски «мужицкого рая». В самосожженчестве, даже в хлыстовстве — те же кроваво-отчаянные поиски того, чего нет. Антихрист явился в виде беспробудного пьянства: ему едино, что деревня, что город. Ой, не зря Клюеву серп на гербе почудился «железным когтем».

Это позже, «после драки», начнется пересмотр Истории: как надо и не надо? Это позже начнут ножичком вертеть вопрос: все ли верили в революцию? Для крестьянства этот идеологический вопрос не возникал, а лишь мучила реальная проблема: почему должен отдать свою лошадь?

И не надо кичиться изысканным Пегасом (стих «Меня Распутиным назвали…») — все лошади прошли через крестьянские руки. Строка Клюева: «Я пугачевскою веревкой / Перевязал искусства воз…» Но кто выжег тавро выбраковки на клюевском Пегасе? На Вечном? Лишь Вечность может отсеять ненужное и высветлить Вечное, а современник слепнет в очередном идеологическом тумане. Но, оставим это…

Вы еще не испили из вещего, чистейшего ковша, по ободку которого таинственные знаки заклинаний? Привыкшим к газетно-водопроводной, — от такой (живой!) поэзии может слегка и голова закружиться. Высокая, до сих пор неразгаданная поэзия Николая Клюева, с его глубинным, чисто русским языком, который так богат, что компьютеры немеют с их памятью… А мой ноутбук швыряется красными загзагами вдоль клюевских строк… О, смиренный монах, верующий в белую птицу, вечноидущий с посохом поэзии к Светлому Граду…

Не страшитесь и вы, светлые отроки и юницы, попасть в вихрь его стихов. Вы слышите? Видите? Так истово белы, лебедины метели над Томском, что «Тёмным зовам не верит душа…»

© Tatiana Smertina, 1997.