Ежи ШОКАЛЬСКИЙ (Институт Славистики Польской Академии наук, Варшава)

По все стороны светопреставления. К вопросу об апокалиптических мотивах в творчестве Николая Клюева

«Тайная культура народа, о которой на высоте своей учености и не подозревает наше так называемое образованное общество, не перестает излучаться и до сего часа».

Так писал в 1919 году Николай Алексеевич Клюев.

Но и мы сегодня имеем поводы сетовать, что образованное общество в большой своей части не подозревает и до сего часа не только о приобщенности поэта к тайной культуре народа, но, тем паче, — к «высокой» мировой культуре, от которой он сам, правда, неоднократно вроде бы «отрекался» и «отмежёвывался» [1] .

Одной из сфер, в которых происходит встреча народной и общенациональной или сверхнациональной культур, является, несомненно, сфера религиозности, причем, как известно, для русской традиции большое значение имеет так называемая народная вера или народная религиозность. С некоторыми оговорками можно с этим понятием связывать и латентное проникание в народную культуру тех или иных гетеродоксальных христианских учениий, а также реликты древних дохристианских традиций, — явление, именуемые в научной традиции «двоеверием».

Концы и начала. Пророк? Мессия?

В поэзии Клюева есть десятки текстов, стихотворных и прозаических, в которых ключевую роль играют апокалиптические аллюзии, цитаты и полуцитаты [2] . Хронологически первым таким текстом является стихотворение 1912 г. из сборника «Братские песни» Ф 41, 251 [3] , во многих отношениях близкое к «Пророку» Пушкина [4] . В его первой строке и в эпиграфе — точная цитата из книги Откровение св. Иоанна Богослова: «Я был в духе в день воскресный» «Я был в духе в день воскресный…».

Важно заметить, что автор, вопреки своим староверческим симпатиям, использует здесь — так же, как и почти во всех других случаях — текст Священного Писания в русском, а не церковнославянском варианте, где на этом месте читается: «Быхъ в дус въ день недльный» (Откр 1, 10).

В более поздних стихах — к которым еще вернемся — Клюев напишет: Бумажный ад проглотит вас / С чернильным черным сатаною, / И бесы: Буки, Веди, Аз, / Согнут построчников фитою «Бумажный ад поглотит вас…» из цикла «Поэту Сергею Есенину» Ф 206, 416.

Слова клюевской третьей строфы —

Источая кровь и пламень,
Шестикрыл и многолик,
С начертаньем белый камень
Мне вручил Архистратиг

«Я был в духе в день воскресный…»

— стали для Александра Эткинда основанием для утверждения, что «в “Братских песнях” поэт явственно отождествляет себя с Иоанном, автором Апокалипсиса» [5] .

Об апокалиптической мотивике этого стихотворения писала также И.Сепсякова в статье, само название которой выдает далеко не лучшую ознакомленность ученой с богословской терминологией — «Языческое, старообрядческое и христианское начала  в поэзии Николая Клюева» [6] . Некоторые из ее утверждений корректированы в одной из моих статей [7] . Я не хотел бы повторять свои собственные замечания; однако, важно отметить, что, по крайней мере, в одном случае исследовательница выбрала ненадежный путь, пытаясь увязать клюевский «белый камень с начертаньем» с небезынтересной, впрочем, идеей наличия у поэта элементов языческого мышления. Она пишет: «Предложение библейского архангела венчаться «белым твердокаменным венцом» в художественной системе и мироощущении поэта Клюева равноценно призыву поклоняться древним богам, быть верным заветам предков» [8] .

Прямо-таки удивительно, что, между тем, ученая обошла вниманием Свято-Иоанново обращение к Пергамской церкви, в котором читаем: «и дамъ ему камень блъ, и на камени имя ново написано, егоже никтоже всть, токмо пріемляй» (Откр 2, 17). Белый камень — сложный символ, со значением «обеления», т.е. очищения, Божия избранничества, помазанничества, усыновления Богом и жизни вечной [9] .

В текстах Клюева, особенно в «Братских песнях», часто появляется субъект, уподобляемый самому Христу или представителям его ангельской свиты, или же — блаженным праведникам. Это можно возводить к следующим словам апостола Луки: «Ни умрти бо къ тому могут: равни бо суть Ангеломъ, и сынове суть Божiи, воскресенiя сынове суще» (Лук. 20, 38).

При подобной трактовке лирического героя чаще всего используются формы множественного числа:

Серафимами тогда мы прозывались…

«Усладный стих» («Под ивушкой зеленой…») Ф 71, 273; [10]

Мы в раю вкушаем ягод грозди,
На земле же терпим  крест и гвозди…

«Ах вы други — полюбовные собратья…» из цикла «Радельные песни» Ф 67, 270

и т. п.

Такая установка, как думается, связана не только с функцией «уполномоченного от народа» (что было бы «само по себе и не ново», как говорят поэты); Клюевское «мы», а также в ином ракурсе лирико-эпическое «они» — обусловлено во многих случаях именно приуроченностью ко множествам ангельских «соборов» или «Сынов Божиих». Уподобление лирического субъекта «Христам», в собирательном значении, близком к тому, в каком данное наименование переосмыслялось сектантами (скопцами, духоборами и др., и прежде всего, — хлыстами [11] , приводит ко многим серьезным последствиям, одним из которых является исключительный статус этого субъекта в его отношениях с миром [12] . В частности, становится возможным противопоставление не только МЫ/ВЫ, но также равноценное ему, «олимпийски» асимметрическое Я/ВЫ.

Поэтому — того, что даже в раннем стихотворении «Пахарь» лирический герой обладает качествами явно не от мира сего:

Но я, как небо, мудро-светел,
И не разгадан, как оно…

«Пахарь» («Вы на себя плетете петли…») Ф 6, 221

— нет смысла сводить к наивно-горделивому неонародническому самовосхвалению. Уже в ранней поэзии Клюева есть истовое мессианство, не учитывая которого, мы можем попасть в интерпретационный волюнтаризм. Устойчивость конструкции лирического субъекта подобного типа, намеченная еще в раннем творчестве поэта, позволяет в очередной раз заговорить об «органичности» этой поэзии — в противовес мнениям Азадовского, уличавшего Клюева в «стилизаторстве» [13] . С другой стороны, можно спорить и с Эткиндом, который в этой связи пишет, что «чувствуя себя голосом народа, трудно остановиться в серии восходящих идентификаций» [14] , поскольку имеются основания считать, что эти идентификации — с народом, с пророком, ангелом, даже с самим Христом — появляются  не «восходяще», а параллельно, и богоизбранничество выражено сильнее, чем, так сказать, «народоизбранничество».

В этом отношении примечательно стихотворение в прозе — «За столом Его» (1914), герой которого, именуемый «Миколенькой», покинув бренное тело, что позволительно понимать как «пребывание в духе», — участвует, вместе с другими избранниками, в некой мистерийной трапезе — как можем догадываться, с самим Христом. (Вспомним — из Евангелия от Матфея: «...мнози отъ востокъ и западъ прiидутъ, и возлягутъ со Авраамом, и Исаакомъ, и Iаковомъ во Царствии Небесномъ» (Матф 8, 11)). Иисусовы слова в мистическом тексте Клюева удивительны: «Друзья, Я отдаю вам Царство Свое, отказываюсь от венца Своего <...> Только вы пьете из чаши истинной крови Моей... Ибо наступают дни, в которые совершится написанное: «и будут священниками, и царями, даже Богу своему» «За столом Его» ФII 357. Последние слова — почти цитата. В Откровении написано: «Ему <...>, соделавшему нас царями и священниками Богу и Отцу Своему, слава…» (Откр. 1, 5-6); В главе пятой: «...ибо Ты... соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле» (Откр. 5, 9-10).

(В церковнославянском варианте соответственно: «И сотворилъ есть насъ цари и iереи Богу и Отцу Своему…»; «И сотворилъ еси насъ Богови нашему цари и iереи: и воцаримся на земли».)

У Клюева невинное словечко даже связано с коренным, для православного человека, кощунственным изменением смысла Откровения, с которым — как и вообще с каноническим христианством — представление о подобном «отказе от венца и престола» совершенно несовместимо.

В этом тексте Клюева имеются и другие новозаветные, в том числе и апокалиптические мотивы, но даже перечислить их всех пока не успеем.

По обе стороны времени

В некотором сходстве с хлыстами, с «духовными христианами»-«воздыханцами» [15] и другими сектантами, считавшими, что Светопреставление уже имело место в прошлом, Клюев проводит соответствующую перестановку эсхатологических координат: «радужные чайки» уже летят с вестью, «Что попрана Бездна и Ада ключи…» «В селе Красный Волок пригожий народ…» из цикла «Избяные песни» Ф 185, 391.

Иногда в его текстах мир, наоборот, переносится в момент, когда даже еще не наступило Воскресение:

Рассвета луч не обагрянит
Вино в бокалах круговых,
Пока из мертвых не восстанет
Гробнице преданный Жених.

«“Не жди зари — она погасла…» Ф 56, 262

Однако первый из указанных вариантов, вариант «послеапокалиптический», — более устойчив:

Нам дарована Звезда, —
Ключ от адской бездны,
Мы порвали навсегда
Смерти плен железный.

«Полунощница» («Всенощные свечи затеплены…») Ф 44, 254.

Эти символы соотносятся с атрибутами Христа — ключаря ада и вершителя судеб человеческих (так в Откровении: «...дамъ ему власть на языцхъ ...якоже и Азъ пріяхъ отъ Отца Моего. И дамъ ему звзду утреннюю» (Откр 2, 26-28); однако, нельзя пройти мимо другого, более близкого текстуального совпадения: «И пятый Ангел воструби, и видхъ звзду съ небесе спадшу на землю: и данъ бысть ей ключъ студенца бездны» (Откр 9, 1). «Ключи ада», которые часто появляются и в других текстах Клюева, есть знак уверенности в будущем спасении (только избранных, или же всех, на это нет, что и понятно, ясного ответа). Но для данного стихотворения библейский контекст можно и нужно развернуть: после пятой трубы за отворением кладезя бездны последовало ведь не освобождение пленников смерти и вечных мук, а, напротив — высвобождение адских существ, имеющих терзать человеческий род на протяжении условно-символических пяти месяцев. Обычно у Клюева все же такой мрачный контекст не привлекается, а «ключари ада» благовествуют спасение:

Мы — соратники Христовы,
Преисподней ключари.

Ада пламенные своды
Разомкнуть дано лишь нам,
Человеческие роды
Повести к живым рекам.

«Братская песня» («Поручил ключи от ада…») Ф 63, 266-267

В заключительных  разделах «Песнослова» [16] все чаще слышится «вопль Земли», встревоженной знамениями надвигающейся катастрофы:

Всевышний, помоги!
Грядет на ны Сын Бездны семирогий!
<…>
Увы! Увы! Разбиты семь печатей...

«Громовые, владычные шаги…» Ф 213, 423.

Так вот на языке Откровения передаются чувства, связанные с коллизиями гражданской войны, социальной революции, — но, в то же время, и с надеждами на духовное обновление России, которые Клюев разделял со своими товарищами по «скифству»:

Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный Суд!
И Ангел-истребитель стоит у порога!
Ваши черные белогвардейцы умрут
За оплевание Красного Бога.

«Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный Суд!» из цикла «Из “Красной газеты”» Ф 259, 473

Светопреставление видится теперь в традиционном ракурсе, — как предстоящее:

Грозой полыхает стоярусный свиток,
Пророча вам язвы и злую беду.

«Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный Суд!» из цикла «Из “Красной газеты”» Ф 259, 474

За одним столом

Pядом с пророчествами есть и отзвуки грозного настоящего. В том же стихотворении прозвучат и шокирующие всех слова:

Пусть славится гибель и друг-пулемет!
<…>
Хвала пулемету, несытому кровью
Битюжьей породы, батистовых туш!..

«Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный Суд!» из цикла «Из “Красной газеты”» Ф 259, 474

Это — во второй части своеобразного «диптиха» «Из “Красной газеты”»; в первой же части — не менее экспрессивное смешение образов и стилей, во многом напоминающее полемические речи Аввакума:

Христос отдохнет от терновых иголок,
<…>
Сгинут кровосмесители, проститутки,
Церковные кружк и барский шик.

«Пусть черен дым кровавых мятежей…» из цикла «Из “Красной газеты”» Ф 259, 473 [17] .

«Церковным кружкм», несомненно, отводится место в столь неприглядном окружении — не по каким-то богоборческим соображениям, а по их сопричастности к миру враждебному такому христианству, какое Клюеву видится истинным.

Христос, принимая, что важно, «мужицкий зрак», — снисходит в столичный город: «Питер злой, железногрудый / Иисусе посетил, / Песен китежских причуды / Погибающим открыл» «Я родил Эммануила…» из цикла «Спас» Ф 242, 449. Очередной раз у Клюева противоборство «красных» и «белых», истолкованное как противостояние Народа антинародному миру зла, парадоксальным образом переводится в оппозицию древлего благочестия и современного отступничества чревоугодников, презревших традиции своих предков. Для этого предпринимается изумительная для сегодняшнего человека попытка представить даже вождя революции как наследника святоотеческих традиций «Есть в Ленине керженский дух…» «Есть в Ленине керженский дух…» из цикла «Ленин» Ф 279, 494. Сферы «праведных» и «неправедных» получают отличительные знаки религиозно-политического характера.

В этом отношении Клюев действительно близок к протопласту старообрядчества, о котором выразительно в своё время написал: «Гремел мой прадед — Аввакум…» «Где рай финифтяный и Сирин…» Ф 239, 446.

Всепрощение и формула перехода

Светлана Семенова в обширной и чрезвычайно интересной статье «Поэт «поддонной» России» выдвигает тезис о том, что, несмотря на близость к старообрядцам «было нечто, принципиально их (Клюева с Аввакумом), метафизически разводившее: староверческая суровость и непримиримость — вплоть до того света — к своим, ими сатанизированным гонителям, к братьям, погрязшим в неправой вере и заблуждениях, и основное — та пассивная, катастрофическая апокалиптика, какой отсвечивали их (староверов) самосожженческие  костры. У Клюева же с удивительной силой передан откровенный мотив активно-христианской, голгофской мысли: финальное прощение самых страшных грешников, полное искупление зла, причем с тончайшим, истинно Христовым пониманием, что возможность такого прощения может исходить (или не исходить) только из самих человеческих сердец» [18] .

Веский аргумент в пользу такого тезиса — многократно повторяемый и варьируемый Клюевым мотив тотального уничтожения Зла и полный апокатастасис, вплоть до искупления самих демонов и Сатаны. Этот момент очень интересен, поскольку ни один из русских поэтов не развивал данный сюжет с подобной последовательностью и радикализмом. Есенин, как помним, мечтал — скромно — о том, чтобы «повенчать» в своей поэзии «розу белую с черною жабой».

Не то — Клюев:

О Демоны-братья, отпейте и вы
Громовых сердец, поцелуйной молвы!

«Песнь Солнценосца» («Три огненных дуба на пупе земном…») Ф 250, 463

Семенова в своей работе акцентирует эту апокатастатическую крайность Клюева, и снабжает свои рассуждения многими цитатами.

На уровне социального размежевания — в ранней поэзии Клюева нет, казалось бы, принципиальной непримиримости лирического субъекта с порицаемыми оппонентами. Самый известный тому пример — «Голос из народа» (1910) из посвященного Блоку цикла «Сосен Перезвон», где представителям элиты («вы») идеализированный народ («мы») обещает:

И в безбрежном поцелуе
Души братские сольем.

«Голос из народа» («Вы — отгул глухой, гремучей…») Ф 8, 223

Однако заметим, что антагонистам не приписываются никакие положительные качества. В «Братской песне» («Поручил ключи от ада…») (1911) Ф 63, 266, по словам поэта,

Всяк собрат нам — стар и молод,
Земледел и пилигрим.

Но в данном контексте слово «Всяк» теряет свою категоричность; кроме того, в предшествующем двустишии есть весьма важное и, скорее всего, трудновыполнимое условие —  «вхожести» в пределы Нового Иерусалима:

Кто придет в нетленный город,
Для вражды неуязвим.

«Братская песнь» («Поручил ключи от ада…»)

Еще более определенно об этом сказано в стихотворении «В Моем раю обитель есть...» Ф 64, 267:

За непреклонные врата
Лишь тот из смертных проникает,
На ком голгофского креста
Печать высокая сияет.

В стихотворении (1912 г.) «Он придет! Он придет! И содрогнутся горы...» Ф 65, 268 — горячая вера в Пришествие Спасителя сопряжена с представлением о сокрушительной для мирового зла страшной расправе огневого Царя, который

…затопчет, как сор, вероломства законы,
Духом уст поразит исполинов-бойцов,
Даст державу простым, и презренным короны,
Чтобы царством владели во веки веков.

Соответственно, в Откровении читаем:  «…и брань сотворю съ ними мечемъ устъ Моихъ» (Откр 2, 16); «И побждающему и соблюдающему дла Моя до конца, дамъ ему власть на языцхъ» (Откр 2, 26); «Побждающему дамъ ссти со Мною на престол Моемъ...» (Откр 3, 21).

В этом стихотворении само условие искупления определено четко и неумолимо:

Содрогаясь, мы внемлем Судьи приговору:
Истребися, воскресни, восстань и живи!

«Он придет! Он придет! И содрогнутся горы...» Ф 65, 268 [19] .

Сразу заметим, что в финале того же стихотворения с интересной игрой грамматических времен  вводится «загробная», «потусторонняя» точка зрения:

И пойму я, что минуло царство могилы,
Что за гробом припал я к бессмертья ключу...
Воспаришь ты к созвездьям орлом буйнокрылым,
Молоньёй просияв, я вослед полечу.

«Он придет! Он придет! И содрогнутся горы...» Ф 65, 268

Согласно Евангелию от святого Матфея, после крестной смерти Спасителя «многа тлеса усопшихъ Святыхъ восташа и изшедше изъ гробъ, по воскресенiи Его внидоша во святый градъ, и явишася многимъ» (Матф 27, 52-53).

Однако насчет субъекта в последнем из процитированных нами стихотворений неясно, насколько он уподобляется этим святым, а насколько — праведникам «дней последних».

Из приводимых Семеновой примеров самый убедительный почерпнут из «Песни похода» («Иисуса крест кровавый…») (1912). У читателя может возникнуть впечатление, что в ней иносказательно отражается некий эпизод военный, исторический [20] . Но в данном случае такого внешнего контекста не находим.

Мы убийц своих приветим
Целованием святым:

«Мир вам,  странники-собратья
И в блаженстве равный пай,
Муки нашего распятья
Вам открыли светлый рай».

И враги, дрожа, тоскуя,
К нам на груди припадут...

Ф 73, 275

Парадоксальным образом именно здесь, наряду с этим трогательным актом прощения, мы имеем дело — как явствует из самого заглавия — с неким боевым кличем в ходе последнего (самого последнего?) похода против сил Зла, принципиально сурового и бескомпромиссного — по самому своему характеру:

Иисуса крест кровавый —
Наше знамя, меч и щит,
Зверь из бездны семиглавый
Перед ним не устоит.

«Песнь похода» («Иисуса крест кровавый…») Ф 73, 274

Но это, в сущности, мнимый парадокс, поскольку орудием апокалиптической борьбы, изображаемой здесь в ореоле «священной войны», является все же не меч как таковой, а Крест Господень; победитель — тот, кто подверг себя сораспятью с Христом. Победителя — «Сокрушившего все беды» — ожидает обещанное вознаграждение: ему

«Воспоет небесный (ангельский. — Е.Ш.) хор…
И как с другом дорогим,
Жизни Царь Дориносимый
Вечерять воссядет с ним.

«Песнь похода» («Иисуса крест кровавый…») Ф 73, 275

Такая участь, равно как уверенность в будущем воскрешении созвучны предсказаниям участи праведников-победителей из Посланий к семи церквам Иоаннова Откровения: «аще кто услышитъ гласъ Мой и отверзетъ двери, вниду къ нему, и вечеряю съ нимъ, и той со Мною» (Откр 3, 20).

К тем же источникам можно бы возводить и кульминационное прощение убитыми «убийц своих»; но — только при дерзком допущении, что доступившие Престола Небесного могут стать не только «священниками и царями», но также и — судьями.

Волю прощения выражает — правда, как обычно, менее ощутимо, чем укоры и обвинения — еще одно раннее стихотворение, где читаем:

Простятся вам столетий иго…
Вражда тупых, и мудрых книги,
Как змеи, жалящие нас.

«Простятся вам столетий иго…» Ф 39, 244

Однако в таких контекстах — что и неудивительно — о «примирении» трудно говорить. Злодеяние можно и простить (или, скорее, искупить), но примириться с ним невозможно.

Мечта о будущем исчезновении зла и всеобщем спасении — вопрос несколько иного порядка. Тут дело, разумеется, не в каком-нибудь компромиссе, а в крайнем религиозном оптимизме, который Семенова связывает со спецификой вероучения христовщины. По удачному определению учёной, у Клюева «высшие персонификации зла — Змий-Дьявол и Смерть не просто уничтожаются, а переводятся, утилизуются на доброе дело» [21] . Примеров много, приведем самые симпатичные – и симптоматичные:

Моя слеза, мой вздох о Китеже родном…
Где с аспидом дитя играет у норы…

Из того же текста — весьма нетривиальное мечтание — о том —

Чтоб Дьявол стал овцой послушной и простой,
А Лихо черное — граченком за сохой,
Клевало б червяков и сладких гусениц
Под радостный раскат небесных колесниц...

«Уму — республика, а сердцу — Матерь-Русь» Ф 263, 477-478

Есть тут, конечно, и общесимволистские грезы (которые выразил наиболее прозрачно Мережковский) о соединении правды Титана с правдой Галилеянина. Это видно достаточно хорошо в таком пассаже из Клюевской «Песни Солнценосца»:

Мы, рать солнценосцев, на пупе земном
Воздвигнем стобашенный, пламенный дом;
Чтобы Бездну с Зенитом в одно сочетать:
Им Бог — восприемник, Россия же — мать.

«Песнь Солнценосца» («Три огненных дуба на пупе земном…») Ф 250, 463

Что касается братской трапезы с демонами, то можно считать, что Клюев-поэт и Клюев-человек жестоко поплатились за своё доверие к ним. Не только драматизмом собственной судьбы — но и чувством ответственности за «непротивление злу».

Революция не открыла Врат,
Но мы дошли до Порога Несказанного,
Видели Пламенной зрелости сад,
Отрока — агнца багряного.

«Господи! Да будет воля Твоя...»

Вскоре не останется не только иллюзий, но и таких сомнительных утешений. Становится ясным, что:

На оконце чахнут герани:
У хозяйки — пуля в виске...
В маргариновом океане
Плывут корабли налегке.

Неудачна на Бога охота,
Библия дождалась пинка.

«Проснуться с перерезанной веной…» Ф 270, 485-486

Придет великое возмущение и плач над Россией. «Песнь о Великой Матери», «Плач о Сергее Есенине», «Погорельщина», «Разруха»... Чего стоят одни названия этих грандиозных поэм, написанных уже тогда, когда стало ясно, что приходят «времена последния», что они не в прошлом, а совсем близко. И суда не было еще, и вопрос о всеобщем спасении остается — вопросом... Апокалиптика Клюевской поэзии 30-х годов потеряет свою амбивалентность; гражданско-обличительный пафос поздних стихотворений, мужество, которого многие и не подозревали в нем — сравнимы разве что с качествами поэзиии Мандельштама того же времени.

Отсюда — не только трагическая разочарованность, и не только физическая гибель «огнепального» поэта. Будет еще и чувство вины за — пусть и кратковременное служение Зверю. Отсюда — найденная только недавно в архивах КГБ покаянная, во многом  автобиографическая поэма «Каин».

Оставаясь в кругу апокалиптики, стоит отметить и приписываемый Клюеву-поэту пророческий дар [22] . Он проявляется в упоминаниях о «полынной звезде» и шуме «чернобыля», об Аральском море и Карабахе — в таких контекстах, с которыми при жизни поэта никто этих наименований не связывал...

В качестве эпилога или заключения хотелось бы привести одну мысль из комментариев Мицкевича к сочинениям Якоба Бёме: «Бог как Вселенная вмещает в себе темноту и свет, страдания и счастье, глубины и высоты; итак, поскольку Он проявил себя полностью в человеке, и поскольку человек вступает в связь со всеми элементами Божией деятельности, постольку человек может, исследуя себя вплоть до самого дна, проникнуть в бездну страданий, именуемую адом, вознестись на высоту, именуемую небом и вернуться в средоточие, в наивнутреннейший центр своей сущности, именуемый воистину Богом» [23] .

Опубликовано в:

Ежи Шокальский. По все стороны светопреставления. К вопросу об апокалиптических мотивах в творчестве Николая Клюева // Славянские Чтения. II / Даугавпилсский центр русской культуры (Дом Каллистратова); Даугавпилсский педагогический университет: Кафедра русской литературы и культуры. — Даугавпилс-Резекне: Изд-во Латгальского культурного центра, 2002. — С. 108-118.