содержание • хроника сайтауказатель произведений
о нас • авторы • contents • наши ссылки
 

С.Н.СМОЛЬНИКОВ

Мифологема-топоним “Китеж” в поэтической системе Н.А.Клюева

Русь не вместить в человечьи слова...

Н. А. Клюев

Имена собственные (ИС) в поэтическом тексте часто являются ключевыми словами, требующими определенного контекста и организующими его. Поэтому анализ языковых особенностей художественного произведения предполагает тщательное изучение прежде всего данного класса слов. Особая функция имен собственных в поэтической речи связана с их семантикой. Методика анализа значения ИС в художественном тексте в современной лингвистике разработана недостаточно. Образное значение имени собственного, актуализирующее объемную культурно-историческую информацию и комплекс различных ассоциаций, гораздо сложнее, чем у апеллятива, и поэтому труднее поддается семантическому анализу. Несмотря на то, что ИС всегда называет конкретный, единичный предмет и объем его значения равен единице, семантическое содержание онима гораздо шире значения имени нарицательного, особенно у культурно значимых имен. “Общее свойство семантики ИС — ее суггестивность, т.е. накопление разного рода коннотаций и семантических компонентов, идущих от ассоциаций в тексте и за текстом”[1]. “Актуализация, усложнение и обобщение семантики ИС в художественном тексте является закономерным процессом при формировании семантики ИС, ее многослойность представляет собой особый тип художественной семантики слова в литературном произведении”[2]. Значение ИС в тексте иногда называют энциклопедическим[3]. Кроме того, многие имена собственные имеют свои традиции употребления в художественной речи, являются знаками целых поэтических текстов и в ряде случаев могут рассматриваться как “точечные цитаты”, вбирающие в себя содержание других произведений[4]. Культурно значимые ИС устанавливают межтекстовые связи, организуют интертекст.

В последние годы в науке возрос интерес к творчеству самобытного русского поэта Н.А.Клюева. Без анализа поэтических онимов в его произведениях невозможна объективная интерпретация текста читателем и исследователем.

В поэзии Клюева многие ключевые образы названы именами собственными. Одним из них является Китеж-град или Китеж. По данным частотного словаря поэтического языка Н.Клюева, топоним Китеж употребляется в текстах поэта 7 раз, Китеж-град — 6, форма множественногочисла Китежи — 1, прилагательное китежский — 3, слово китежане — 1[5].

Прежде чем приступить к анализу употреблений данного поэтического онима, необходимо рассмотреть основные тенденции использования географических названий в поэтической речи автора. Топонимикон Н.А.Клюева достаточно разнообразен и неоднороден, по словам Л.А.Киселевой, это “небывалая живая карта — то сверкающая ратной славой, то зловеще мерцающая самосожженческим огнем, — с ожившими преданьями веков, с многоцветьем ремесел и многообразием характеров”[6]; в нем соединяются воплощенные реальные и легендарные названия, а также топонимы, созданные поэтом. Но не только этим определяется сложность данной системы наименований. Семантика поэтических топонимов в клюевских текстах имеет различную природу, не одинаковы и функции, выполняемые ими в произведениях.

Поэт использует топонимы для обозначения реального, физического пространства, при помощи их называются:

а) характеризуемые в тексте реальные географические объекты: Грохочет Балтийское море…Матрос (“Грохочет Балтийское море...”)[7]; Широки черноморские степи, / Буйна Волга, Урал златоруд… Красная песня (“Распахнитесь, орлиные крылья...”352;

б) пределы пространства, его границы (в поэзии Клюева чаще всего в предложно-падежной конструкции от… до…): Наша банища от Камы до Оки…; Мое кормленье от Онеги /До ледяного Вайгача… Песнь о Великой Матери 790; Крови шлюз и вошьи гати / От Арарата до Поморья. “От Лаче-озера до Выга…” из цикла Разруха 626; О, только б странствовать вдвоем, / От Соловков и до Калуги. “Бумажный ад поглотит вас…” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 303; Чтоб от Алтая и до Буга / Взыграл железный ледоход Богатырка (“Моя родная богатырка…”523; От Нила до кандального Байкала / Воскреснут все, кто погибли. “Се знамение: багряная корова…” 373; От Байкала до теплого Крыма / Расплеснется ржаной Океан... Красная песня (“Распахнитесь, орлиные крылья...”352; От Пудожа до Бомбея / Расплеснется злат-караван… “Проснуться с перерезанной веной…” 410 и др.

в) пространственные координаты действий, явлений: Порато баско зимой в Сигвце! Погорельщина 670; Мол, кряжисты парни на Волыни, / Как березки девушки по Вятке... (12, 257); По сизой Выге, по Енисею / Седые кедры их дыхом веют…; На Дону вишневые хаты, / По Сибири лодки из кедра… Деревня 667 и др.

г) направления движения, перемещения в пространстве: Выбирали себе женок по уму, / Увозили распригожих в Кострому… “Ах вы цветики, цветы лазоревы…” 201 и др.

д) географические реалии — объекты действий человека, природных явлений: Сызрань, Астрахань, Саратов / В небо полымем пустил. Поволжский сказ (“Собиралися в ночнину…”193; Лист кленовый, тучно-ал, / Кроет Сду и Урал “В алых бусах из вишен…” из цикла “Из цикла “Стихи из колхоза” 587; …снежную Печору / Полою застит небосклон… “Я — посвященный от народа…” 392;

е) пространственные признаки предмета, лица и т.д.: И что сады Александрии / Цвели предчувствием России! Песнь о Великой Матери 767; Свежее пихт из Заонежья… “Сегодня звонкие капели…” из цикла “О чем шумят седые кедры…553; Отец Алексей из Заозерья — / Берестяный светлый поп… Заозерье 649, Вот он, праведный Нил с Селигера, / Листопадный задумчивый граб. Песнь о Великой Матери 800 и др.

Основу топонимикона составляют географические названия, обладающие культурной семантикой (Александрия, Багдад, Волга, Дон, Сибирь, Звенигород, Чернигов, Рязань, Кострома, Новгород, Псков. Париж, Чикаго и др.). Физическое пространство в поэзии Клюева часто сакрализовано: топонимы связаны с ветхозаветной историей и историей христианства (Арарат, Египет, Палестина, Вавилон, Ефрат, Нил, Византия, Афон и др.), русского православия (Корсунь, Москва, Киев, Радонеж, Саров и др.), старообрядчества (Пустозерск, Выг, Данилова, Соловки, Керженец и др.).

Значение географических названий в текстах Клюева значительно шире пространственного понятия. Формирование образной семантики осуществляется за счет актуализации в тексте компонентов культурного фона топонимов. В отдельных случаях расширение семантики обусловлено метонимическим переносом названия местности на ее жителей: Студеная Кола, Поволжье и Дон / Тверды не железом, а воском икон. Погорельщина 672; Гончарное дело прехитро зело, / Им славится Вятка, Опошня-село… Погорельщина 672; либо переносом на географический объект характерного атрибута его жителей — один из культурно-исторических признаков топонима абсолютизируется: Изба резная — Кострома… Погорельщина 686; Сядет Суздаль на лазорь и вапу, / Разузорит Вологда коклюшки... и др.

Новое метафорическое значение топонима создается в результате персонификации: Под скрип иудиной осины / Сидит на гноище Москва, / Неутешимая вдова, / Скобля осколком по коростам… “Есть демоны чумы, проказы и холеры…” из цикла Разруха 631; Вращают жернов горя / С Архангельском Кавказ. / Пшеница же — суставы / Да рабьи черепа… Гимн Великой Красной Армии (“Мы — красные солдаты…”416-417 и др.

Все эти разные типы топонимов объединяются в пределах одной внутритекстовой ономастической парадигмы: Из мрака всплыли острова, / В девичьих бусах заозерья, / С морозным Устюгом Москва, / Валдай-ямщик в павлиньих перьях, / Звенигород, где на стенах / Клюют пшено струфокамилы, / И Вологда, вся в кружевах, / С Переяславлем белокрылым. / За ними Новгород и Псков — / Зятья в кафтанах атлабасных, / Два лебедя на водах ясных — / С седою Ладогой Ростов. / Изба резная — Кострома, / И Киев — тур золоторогий / На цареградские дороги / Глядит с Перунова холма. Погорельщина 686.

Нередко онимы теряют связь с ономастическим денотатом и становятся именем собственным нового понятия. Одним из частных примеров данного явления следует назвать плюрализацию ИС: фоновые признаки объекта абсолютизируются, топоним выступает в качестве обобщающего названия сходных объектов: Ах, парни, — Буслаевы Васьки / Жильцы из разбойной сказки, / Всё лететь бы голью на буяныДеревня 664; Нам любы Бухры, Алтаи… Деревня 663; Я учусь у рябки, а не в Дерптах “Счастье бывает и у кошки…” 329; Не зовите нас в Вашингтоны, / В смертоносный, железный край… Строгоновские иконы 435.

О полной утрате топонимического статуса свидетельствуют случаи использования ИС в качестве символов явлений и абстрактных понятий, связанных с их денотатами. Топонимы при этом перестают быть собственно топонимами, полностью утрачивают связь с называемым пространственным объектом, приобретают символическое значение или, возможно, переходят в особый разряд поэтических онимов: Запах имбиря и мяты / От парня с зелеными глазами… / Какие Припяти и Ефраты / Протекают в жилах кровями? “Запах имбиря и мяты…” 493; Не в чулке ли нянином Пушкин / Обрел певучий Кавказ?; И стихом в родном самоваре / Закипает озеро Чад. “Женилось солнце, женилось…” 467; У наших мордовок, узорных татарок / В напевах Багдад и пурговый Нарым. “Незабудки в лязгающей слесарной…” 396; То Индия наша, таинственный ужин, / Звенящий потирами в красном углу. “Печные прибои пьянящи и гулки…” 311; ...и явственный стол / Водрузил меж рогов Электричество-вол. / Он мычит Ниагарой, в ноздрях Ливерпуль, / А в зрачках петроградский хрустальный июль… “Смольный — в кожаной куртке, с загаром на лбу…” 402 из цикла Ленин и др. Названные топонимами явления также персонифицируются: Китай за чайником мурлычет, / Чикаго смотрит чугуном... “Я — посвященный от народа…” 391; Есть слухи... <…> Что в куньем раю громыхает Чикаго, / И Сиринам в гнезда Париж заглянул “Олений гусак сладкозвучнее Глинки…” 319. Обилие в клюевских текстах подобных топонимов-символов, вероятно, связано с определенными поэтическими традициями, выявление которых требует специального исследования.

Утрата исходного проприального значения, обусловленного соотнесенностью слова с конкретным пространственным объектом, в поэзии Н.А.Клюева связана с переносом реального топонима на объекты сакрального (метафизического) пространства (Святая Русь, нерукотворная Россия, Божий Цареград, Белая Индия, невидимый Ефрат и др.).

Пространство в поэзии Н.А.Клюева редко обозначается при помощи вымышленных топонимов, созданных в результате символизации нарицательных и собственных (нетопонимических) имен, употребленных в сочетании с географическим термином, хотя, по мнению исследователей поэтической ономастики, подобная обобщенно-символическая номинация является универсалией поэзии XX века[8]: Есть две страны: одна — Больница, / Другая — Кладбище… “Есть две страны: одна — Больница…” 631; Есть остров — Великий Четверг / С изюмною лакомой елью… Белая повесть 305; Через Предательства поток, / Сквозь Лес лукавых размышлений… Песнь о Великой Матери 810.

Гораздо чаще функцию обозначения сакрального физического и метафизического пространства выполняют реальные топонимы в символическом значении. Обозначая объекты сакрального мира, они утрачивают связь с изначальным географическим денотатом, или, по крайней мере, для поэта эта связь не существенна: Нилу, седым океанам, / Устье — запечный Христос”. “Вылез тулуп из чулана…” 311. Образные значения топонимов осложняются еще и тем, что переплетаясь в пределах даже одного текста, координаты физического и метафизического мира создают причудливое пространство, в котором существуют герои поэзии Клюева: Уплывем же, собратья, к Поволжью, / В папирусно-тигриный Памир!.

Новые имена собственные в творчестве поэта могут создаваться и в результате онимизации сочетания топонима с эпитетом: Из Ржаного Назарета / Мы в предвечность перейдем. “Я родил Эммануила…” 344 из цикла Спас; …об арабе, / Прозревшем Звездную Москву. “Я — посвященный от народа…” 392; или в результате объединения в одно название двух топонимов: Русь-Китеж, топонима и топонимного определения: Ефратная Русь.

В отдельных случаях сложность значений поэтических топонимов в поэзии Клюева может быть объяснена их двойной референцией — одновременным онимическим (соотнесенностью с географической реалией) и новым метафорическим или символическим значением, поддерживаемыми контекстом: Песнописцу в буквенное брюхо / Низвергают воды Ганг и Кама. “Счастье бывает и у кошки…” 328; Коломна светлая, сестру Рязань обняв, / В заплаканной Оке босые ноги мочит… “Есть демоны чумы, проказы и холеры…” из цикла Разруха 627 и др. Внутритекстовые ономастические парадигмы включают референтные и нереферентные топонимы: Киева сполох-уста / Пусть воссияют, где Мста. Песнь Солнценосца 366.

Сакральное пространство называется также путем цитации и переосмысления текстов фольклора и религиозной литературы, с этой целью используются легендарные топонимы и мифонимы: Божий вертоград (В Божьем вертограде / Не забудь меня. “Месяц — рог олений…” 279; Железное царство (Идут Маховик и Домна — самодержцы Железного царства); Море морей (По Морю морей плывут корабли с золотом… — Поддонный псалом 291); Гора гор (Была разлука с Единым, / На Горе гор, у реки животной… — Красный Адам 424) и др.

Уже беглый взгляд на поэтические ИС создает “ощущение сложной знаковой природы клюевских топонимов”[9] и убеждает нас в трудности прочтения текстов, которое требует от читателя настоящей исследовательской работы, широкой эрудиции для восприятия образной символики топонимов, а от исследователя — их культурно-исторического комментария.

Все указанные особенности клюевской топонимики характерны и для легендарного топонима, а точнее мифонима, Китеж-град, употребления которого в разных текстах функционально неравнозначны. Образ Китежа является ключевым, сквозным для всего творчества Н.А.Клюева. Мотивы, связанные с топонимом, по-разному преломляются в произведениях поэта. Они обусловлены прежде всего информацией, традиционно сопутствующей данному ИС.

Топоним обладает широким культурно-историческим содержанием, которое требует более пристального рассмотрения, хотя следует отметить, что подобный комментарий не преследует цели дать исчерпывающую характеристику значения топонима в текстах.

ИС-прототип поэтического онима — Китеж, или Большой Китеж, возникший в марийском языке. Относительно его этимологии высказываются различные точки зрения. Согласно первой, значение слова, от которого образован топоним, — “сохраненный, хранимый”, “сторожевой”. Согласно другой — топоним имеет этимологическое значение “свойственный руке” и связан с именем основателя (ср.: “сын Мономашь Юрьи Долгая Рука”). Возможно, это марийская калька несохранившегося древнерусского топонима либо название, перенесенное с другого объекта (село Кидекша под Суздалем)[10]. Согласно легенде, город основан князем Юрием Долгоруким или его внуком — князем Георгием. Во время нашествия Батыя полчища врагов хотели захватить Китеж, но Бог не допустил поругания православного русского города, сделал его невидимым и скрыл на дне заволжского озера Светлояра. Невидимый подводный город считался воплощением праведности и социальной справедливости. Предания описывают колокольные звоны над Светлояром, слышимые лишь избранными. Легенда о Китеже, по мнению исследователей, восходит к устным преданиям эпохи ордынского ига[11]. О трагических событиях, в действительности происходивших в этих местах, свидетельствуют найденные археологами в окрестностях Светлояра остатки древнерусской крепости и народное название дороги к озеру — Батыева тропа[12].

Однако следует признать, что сюжет легенды инвариантен. Для русских исторических преданий не только о Китеже, но и о врагах-захватчиках на Русском Севере чудесное погружение поселения и его жителей в воду или в землю — излюбленные способы избавления от антагониста (Н.А.Криничная. Предания Русского Севера. СПб, 1991. — 12 текстов). Чудесная невидимость, слепота врага тесно связаны с мотивом поругания святыни (дерева, часовни, иконы и т.п.). По замечанию Н.А.Криничной, “представления о городе, погруженном в озеро и осмысляемом как средоточие определенной жизни, с последующими поколениями людей, напоминают тотемический центр”[13] и, видимо, основаны на более ранних, языческих верованиях. В то же время легенда о Китеже является своеобразным исключением из общего правила — русская устная традиция не знает других социально-утопических легенд о затонувших или провалившихся городах[14].

Легенда о Китеже-граде, хранимой Богом праведной земле, воплощавшая народные хилиастические идеи, пользовалась большой популярностью в старообрядческой среде, “причем Китежу придавался характер убежища последователей старой веры. В утопических легендах Китеж считался населенным праведниками, нечестивцы туда не допускались, в городе царила социальная справедливость”[15]. Особое религиозное осмысление история Китежа получила в “Китежском летописце”, в течение долгого времени переписываемом и распространяемом в народе. “Китежский летописец”, по представлениям крестьян, имел божественное происхождение и упал на землю вместе с Голубиной Книгой. Легенду об этом излагает М.М.Пришвин в повести “У стен града невидимого (Светлое озеро)”: “Турка скакал, ...скакал по версте шаг. Господь и пожалел город из-за праведников, скрыл от турки. Есть об этом летопость, зашита она в книгу Голубиную. Та книга весом полтора пуда, запирается винтами и лежит промеж Нижнего и Козмодемьянска. Никто из простых людей той книги не видел. А видел ее один Максим Иванович из деревни Шадрине. Он списал летопость и теперь пишет и продает по полтиннику”[16]. В названной “летопости” Китеж описывается как невидимая праведная земля, даются поучения о том, что должен делать верующий ради спасения от антихриста в чудесном граде. Озеро Светлояр, на дне которого находился легендарный Китеж, являлось святыней, местом паломничества старообрядцев. На берегу озера, возле предполагаемых невидимых ворот, в праздник Ивана Купалы (вероятно, отсюда и сочетание “купальская вера” у Клюева) собирались раскольники всех толков и согласий для традиционных споров о вере. Один из таких праздников подробно и живописно изображен в повести М.М.Пришвина.

Обряд обползания вокруг озера Светлояр.

Китеж в поэтических текстах Н.А.Клюева осмысляется как воплощение истинной культуры, символ старой дониконовской веры, ценностей старообрядчества. В одном контексте с топонимом Китеж упоминаются лица, предметы и символы, связанные с “древлим” православием, среди них имена старообрядческих святых, названия литературных сочинений, святых реликвий, вечных и значимых в любую эпоху, а также символы древнерусской культуры (Сирин, Китоврас, Рублев) и имена деятелей Раскола, выполняющие функцию хронотопов (Аввакум, первые учителя поморцев-беспоповцев братья Андрей и Симеон Денисовы, основатели Выговского общежительства в Повенецком уезде Олонецкой губернии, авторы многих литературных произведений, среди которых наиболее известны “Поморские ответы” (1723 г.), в подлиннике называемые “Ответы пустынножителей на вопросы иеромонаха Неофита”, подписанные девятью выговскими старцами и др.).

В Песни о Великой Матери 755-756 топониму Китеж сопутствуют упоминания книг, которые герой поэмы “прочитал в пятнадцать лет — / Скитов и келий самоцвет”, среди них “Аврора” — философское сочинение Якова Беме; “книга Маргарит” — книга Иоанна Златоуста “Маргарит”; “Веры Щит, / Четвертый список белозерский” — известные и распространенные среди беспоповцев “Ответы древняго благочестия любителей на вопросы придержащихся новодогматствующего иерейства”, составленные в 1789-1781 и содержащие ответы на 382 вопроса поповцев; “Иосиф Флавий — муж еврейский” — очевидно, имеется в виду книга Иосифа Флавия “Древности иудейские” либо “История Иудейской войны”; “Зерцало” — “Великое Зерцало”, сборник нравоучительных легенд, составленный в 1605 г. ученым иезуитом бельгийцем Иоанном Майором; “Русский виноград — / Сиречь Прохладный вертоград” — сочинение Семена Денисова о святых новомучениках, пострадавших за старую веру (в примечаниях к поэме “Погорельщина” Клюев называет автором данной книги Ивана Филипова); “Список Вед”, “Из Лхасы шелковая книга”, “Гороскоп — Будды верига” и другие произведения, вероятно, входившие в старообрядческую библиотеку. Крест великой маеты, / Который с прадедом горел / И под золой заматорел, — / По тайникам, по срубам келий, / Пред ним сердца, как свечи, рдели Песнь о Великой Матери 757 — очевидно, имеется в виду известная реликвия старообрядцев-беспоповцев поморского согласия (Выговское общежительство), распятие из красной меди, принадлежавшее Аввакуму. По беспоповскому преданию, крест был приобретен за бесценок Андреем Денисовым у неизвестного московского стрельца и в 1714 г. привезен в Выговскую обитель “на вечное поклонение”, о чем свидетельствует сделанная на распятии надпись[17].

Обряд обползания вокруг озера Светлояр.

Атрибутам Святой Руси, Китежа сопутствуют эпитеты брынский, дебренский (Пора и пострадать немного / За Русь, за дебренского Бога / В суровом Анзерском скиту! Песнь о Великой Матери 773; позапечные брынские тропинки Русь-Китеж (“Обернулась купальским светляком…”410, указывающие на связь их со старообрядчеством. “Брынская вера” — традиционное уничижительное название старообрядчества, впервые употребленное митрополитом Димитрием Ростовским, происходит оно от искаженного названия Рымских лесов (Костромская губ.), сопредельных керженским лесам, известных большим количеством раскольничьих скитов и проживавших там иноков[18].

После раскола старообрядчеством, не принявшим новой церковной иерархии (ср. у Клюева: К дувану адскому, не к славе, / Ведут Петровские пути! / В церковной мертвенной груди / Гнездится змей девятиглавый... Песнь о Великой Матери 758, была выдвинута главная идея-вопрос: “исчезла ли благодать из мира вследствие того, что вся церковная иерархия впала в ересь, или же православная церковь все-таки существует и иерархия может быть восстановлена? Подразумевалось при этом: без церкви благодати быть не может”[19]. “Когда священники дораскольного постановления за древностью лет все умерли, произошло принципиальное разделение всех старообрядцев на два толка”[20], получивших собирательные названия “поповцы” и “беспоповцы”. Поповцы принимали священников, переходивших в старообрядчество из господствующей церкви, а в 40-х годах прошлого века восстановили и епископат. Беспоповцы предпочли остаться вовсе без священства, — “это не было отрицанием священства; это был эсхатологический диагноз, признание мистического факта или катастрофы: священство иссякло”[21], — хотя надежды на обретение церковной иерархии древлего постановления, по преданиям, сохранявшейся где-то, в непроходимых лесах или пустынях Востока, долгое время сохранялись и в их среде. Андрей Денисов, один из учителей поморцев-беспоповцев, считал, что таинство священства прекратилось в господствующей церкви, хотя формально и существует, но русские старообрядцы-беспоповцы имеют надежду на восстановление у себя священства, так как истинное священство где-то во вселенной существует и сохраняется до скончания света[22]. Одним из мест, где сохраняется древляя церковь, является Китеж-град. Как свидетельствует “Китежский летописец”, “сокровени бяху оба град же и монастырь”, это “благоутишное пристанище” “преподобных отец наших”, которые “трудятся день и нощь непрестанно от уст их молитва яко кадило благоуханно”[23]. В своей повести М.М.Пришвин пересказывает разговор со стариком-бегуном о невидимой церкви — Китеже: “Церковь божия невидима... Покрыл ее господь дланью своею от неверных мира сего. И до пришествия Христова будет невидима <...> Хоть и невидимая церковь, а все-таки церковь. Вот под большим холмиком скрыто Знаменье, а где мы сидим — Здвиженье животворящего креста господня, а подальше — там Успение божьей Матери <...> ...Понимаю белого старика: церкви под холмиками Светлого озера такие же, как и видимые. Но только там все правильно: иконы старинные, от зачатия века стоят, верующие, в длинных староверских кафтанах, крестятся двумя перстами, попы ходят посолонь, служат на семи просфорах. И звон там, чудесный колокольный звон”[24]. У Клюева Китеж, как и Церковь, является Невестой Христа: Приходи, Жених дориносимый, — / Чиста скатерть, прибрана светелка!.. / Есть в хлевушке, в сумерках проселка / Золотые Китежи и Римы. Русь-Китеж (“Так немного нужно человеку…”383.

Открытие беспоповцами духовного Антихриста в церкви, государстве, социальном быте привело к отказу от мирского, странничеству. Наиболее яркое воплощение эта идея нашла у бегунов или странников. Именно им, по мнению исследователей русского старообрядчества XIX в., принадлежит главная роль в создании легенды о Китеже[25]. Не случайно в Песни о Великой Матери упоминание Китежа связано с описанием бегунов: От Пустозерска и до Бийска, / И от Хвалыни на Багдад / Течет невидимый Евфрат, — / Его бесплотным кораблям / Притины — Китеж и Сиам. Песнь о Великой Матери 757. Связь Китежа с Ефратом закономерна: в Библии Ефрат определяется как одна из четырех рек Эдема — рая Божьего на Земле. Стремление найти заветное царство на востоке характерно и для других русских утопий. Например, в районе Тигра и Ефрата пытались искать “город Игната” старообрядцы-некрасовцы[26].

Легенды о чудесным образом сохраненной праведной земле связывались не только с Китежем. Известна легендарная страна Беловодье, Беловодское царство, “где, по народным представлениям, распространенным среди старообрядцев 18-19 вв., сохранилось древлеправославное благочестие в первозданном виде: с благоверным государем и святейшим патриархом во главе... с сонмом благочестивого духовенства”[27]. Предполагалось, что Беловодье находится на Востоке, в горах Тибета или в “Опоньском царстве” (Япония). В социально-утопических легендах, созданных бегунами, “Беловодье мыслится как страна, заселенная выходцами из России и из западных стран; и те и другие бежали от религиозных преследований; от папы... или от “никониан””. Это сельская, крестьянская страна, расположенная на 70 островах, отделенная морем[28]. Своеобразная старообрядческая мифология подкреплялась письмами и рассказами лиц, побывавших в тайной восточной стране. Поиски Беловодья продолжались и в начале XX в.[29]. Маршруты поисков Беловодья закреплялись письменными источниками (письмами, “Путешественниками”), создаваемыми бегунами. Существует севернорусский памятник — “Путешественник” Марка Топозерского, созданный в Олонецкой губернии[30]. Подобные источники, очевидно, были известны Клюеву, поскольку фраза От Пустозерска и до Бийска, и от Хвалыни на Багдад является реминисценцией беловодских маршрутов. В поэтической автобиографии Клюев писал: Знаю Русь — от Карелы и Пинеги до сапфирных гор Китайского Беловодья[31].

Легендами о Беловодье навеян образ чудесного Материка: К Материку желанной суши / От бурных странствий отдохнуть. “Я говорил тебе о Боге…” 97; И всем, кого томит тоска, / Любовь и бренные обеты, / Зажгу с высот Материка / Путеводительные светы. “Есть то, чего не видел глаз…” 125; До чудесного материка / Не доедешь на слепых колесах. “Чтоб пахнуло розой от страниц…” 594.

С мифологемой Беловодья связан созданный Н.А.Клюевым загадочный образ Белой Индии, перекликающийся с образом Китежа-града: На дне всех миров, океанов и гор / Хоронится сказка — алмазный узор, / Земли талисман, что Всевышний носил / И в Глуби Глубин, наклонясь, обронил. Белая Индия 307. В другом тексте Белая Индия — это избяная, дремучая Русь “Оттого в глазах моих просинь…” из цикла Поэту Сергею Есенину 298. Представление об Индии тесно переплетается с образами других святых земель: Индийская земля, Египет, Палестина — / Как олово в сосуд, отлились в наши сны. “Где пахнет кумачом — там бабьи посиделки…” из цикла “Земля и железо” 296.

Топоним Индия имеет обобщенно-символическое значение, которое способствует его плюрализации: Мы с радужных Индий дождемся парома, / Где в звездных тюках поцелуи и звон. / То братьев громовых бесценный подарок. “Незабудки в лязгающей слесарной…” 396. Координаты “Индийской земли” определяются в текстах разными топонимами (Тибет, Гималаи, Памир, Сиам и др.), например, в Песни о Великой Матери: Но нерушимы Гималаи — / Блаженных сеней покрывало. /Под океан, тропинкой малой, / Отбудем мы в алмазный город, / Где роковой не слышен молот, / Не полыхает саван злой, / Туда жемчужною тропой / К святым собратиям в соседи / Нас поведут отцы-медведи!” 762. Ср.: “Чу! Скрипит мережный ворот, / Знать, известье рыбакам, / Что плывет хрустальный город / По калиновым волнам! 795.

Алмазный (хрустальный, жемчужный) город сочетает в себе черты легендарного Китежа и апокалиптического Града Грядущего — Нового Иерусалима. Ср. с описанием Небесного Иерусалима в “Откровении Иоанна Богослова”: “Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хризопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улица города — чистое золото, как прозрачное стекло” (Откр. 21:18-21); “Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою” (21:24); “и не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни” (21:27). Аналогичные рассуждения о Китеже содержит “Китежский летописец”. Таким образом, в народной старообрядческой мифологии Китеж являлся Градом Божьим, доступным праведникам в их земной жизни. Сходные суждения приводятся и Пришвиным: “И так, само собой, без всяких усилий вспоминается, что город невидимый, скрытый у Светлого озера, называется Китеж. Он и есть тот град Иерусалим, который спускается к людям за чертою всего земного”[32].

Образ подводных нерукотворных городов “за гранью стынущей зари” рисуется Николаем Клюевым в стихотворении Пловец (1908 г.), имеющем эпиграф из Данте: “Нужны цари из Истинного Града, / Умеющие Башню различать”.

Но сон угас, как зори мая,
Надводным холодом дыша,
И с той поры о дивном крае
Томится падшая душа.
Ей снятся солнечные стены
Нерукотворных городов,
И в солнечном мерцанье пены
Сиянье чудится венцов.
Как будто в сумраке далече,
За гранью стынущей зари,
Пловцу отважному навстречу
Идут пророки и цари.

108

Близок образу Китежа-града в других текстах образ подводного “кораллового города с алмазной стеной”, “поддонного Харана”, возникающий в стихотворении Красный Адам (1919 г.):

Евфратная Русь в черемисском совдепе,
В матросской цигарке Аравии зной!
За смертною бурей наш якорь зацепит
Коралловый город с алмазной стеной.

С урочным отплытьем на якорных лапах,
Раскинет базары поддонный Харран...
Плывет от Олнца смоковничный запах,
Устюжский закат осыпает шафран.

425

Другой вариацией образа Китежа, по мнению исследователей творчества поэта[33], является Лидда-град, сказочной повестью о которой завершается поэма Погорельщина. Лидда — название библейского города в Палестине — перенесено на легендарный город, основанный на “славном Индийском помории” русскими поморянами, возглавляемыми князем Онорием: Срубил князь Онорий Лидду-град, / На синих лугах меж белых стад. / Стена у города кипарисова, / Врата же из скатного бисера. / Избы во Лидде — яхонты, / Не знают мужики туги-пахоты. Погорельщина. Сказочная индийская Лидда противопоставляется реальному миру погибающей Руси: Радонеж, Самара, / Пьяная гитара, / Свилися в одно... / Мы на четвереньках, / Нам мычать да тренькать / В мутное окно! Погорельщина 695. Недосягаемость сближает Лидду-град с Китежем: Лидда с храмом белым, / Страстотерпным телом / Не войти в тебя! Погорельщина 694.

Понятия Русь и Китеж в произведениях поэта тесно связаны, предполагают одно другое. Полное отождествление их наблюдается в стихотворении Русь-Китеж, где прошлое, настоящее и будущее соотносимы с тремя эпохами: эпоха Древней Руси, дониконовской веры, эпоха Антихриста, поругания Святой Руси и грядущая эпоха. Историческое прошлое — эпоха Древней Руси, “древляго” благочестия, старой веры. С ним в поэзии Н.А.Клюева связан мотив непоправимой утраты.

Обернулась купальским светляком,
Укрылась крестиком из хвоинок.
Больше не будет сказки за веретеном,
Позапечных брынских тропинок.

На лежанку не сядет дед,
В валенках-кораблях заморских,
С бородищей-пристанью лет,
С Индией узорною в горстках.

В горенке Сирин и Китоврас
Оставили помет да перья.
Не обрядится в шамаханский атлас
В карусельный праздник Лукерья.

410-411

Как и для большинства старообрядцев, настоящее для поэта — эпоха “неприкаянной”, “пригвожденной” России, начавшаяся правлением “тишайшего” царя Алексея Михайловича и реформами патриарха Никона. “История впредь перестает быть священной, становится безблагодатною. Мир оказывается и остается отселе пустым, оставленным, Богооставленным. И нужно уходить, — из истории, в пустыню. В истории побеждает кривда. Правда уходит в пресветлые небеса. Священное Царствие оборачивается царством Антихриста”[34]. Время Раскола и современное поэту постреволюционное время — единая эпоха. В стихотворении “Псалтырь царя Алексия...” (1920-1921, 1924) реалии исторического прошлого и нового революционного мира объединены общим временным планом. “Псалтирь царя Алекся, / В страницах убрусы, кутья, / Неприкаянная Россия / По уставам бродит кряхтя” — символ нового церковного обряда; “в ветре порох и гарь”, “От Бухар до лопского чума / Полыхает кумачный май” 475 — символ революции, уподобляемой костру, на котором был сожжен Аввакум, — “Не заморскую ль нечисть в баньке / Отмывает тишайший царь? / Не сжигают ли Аввакума / Под вороний несметный грай?..” 475.

Настоящее — гибельная предапокалиптическая индустриальная и урбанистическая действительность, антикультура: Черный уголь, кудесный радий, / Пар-возница, гулёха-сталь / Едут к нам, чтобы в Китеж-граде / Оборвать изюм и миндаль, / Чтобы радужного Рублёва / Усадить за хитрый букварь… “Я знаю, родятся песни…” 468; Где же петухи на полотенцах, / Идолище-самовар? / “Ах, вы сени” обернулись в бар, / Жигули, лазурный Светлояр / Ходят, неприкаянные, в немцах! И Орина, солдатская мать, / С помадным ртом, в парике рыжем... / Тихий Углич, брынская гать / Заболели железной грыжей. / В Светлояр изрыгает завод / Доменную отрыжку — шлаки... / Светляком, за годиною год, / Будет теплиться Русь во мраке. Русь-Китеж 411. Истинная Русь в настоящем — это скрытый, невидимый Китеж. Несмотря на то, что топоним связывается с реалиями прошлого, само понятие, заключенное в нем, существует как бы над временем. Названия же современных поэту русских городов как обозначения святынь, напротив, соотносятся с планом прошлого: Вы умерли, святые грады, / Без фимиама и лампады / До нестареющих пролетий. “Есть демоны чумы, проказы и холеры…” из цикла Разруха 629; Нет русских городов-невест /В запястьях и рублях мидийских… “Есть демоны чумы, проказы и холеры…” из цикла Разруха 631. Явное — преходяще, тайное — вечно. Функция топонима Китеж в поэзии Н.Клюева чаще всего не локально-темпоральная, а скорее обобщенно-символическая.

Важно отметить, что понятие о культурном явлении у Клюева нередко связывается именно с образом града: Есть град с восковою стеной, / С палатой из титл и заставок, / Где вдовы-Ресницы живут / С привратницей-Родинкой доброй, / Где коврик моленный расшит / Субботней страстню иглой, / Туда меня кличет Оно… Белая повесть 305; О скопчество — венец, золотоглавый град… “О скопчество — венец, золотоглавый град…” 333. Выше уже отмечалось, что поэзии Клюева свойственно называние абстрактного понятия при помощи топонима. Ср. также употребление слова Светлояр: Самоцвет и пестрядь Светлояра / Взбороздила шрифтная река. “Не хочу Коммуны без лежанки… 412.

В стихотворении Посол от медведя (1918 г.) поэт рассматривает топоним Китеж в ряду других слов-символов, соотнесенных с абстрактными понятиями: Я — посол от медведя / К пурпурно-горящему Льву, — / Малиновой Китежской медью / Скупаю родную молву. / Китеж, Тайна, Финифтяный рай, / И меж них ураганное слово: / Ленин — кдрово-тежный май, / Где и солнце, как воин, сурово... Посол от медведя (“Я — посол от медведя…”) из цикла “Ленин” 407 (10).

Обобщенно-символическое значение топонима лежит в основе метафоры “Китеж-град” — “цветок купальской веры” в стихотворении “На божнице табаку осьмина...” (1917 или 1918 г.). Мир духовного Антихриста — “На божнице табаку осьмина / И раскосый вылущенный Спас…”, “Древо песни бурею разбито, — / Не Триодь, а Каутский в углу”, “Грезит парень стачкой и Палермо, / Президентом, гарком кастаньет”, “Кто-то черный, с пастью яро-львиной, / Встал на страже полдней и ночей” 369— получает метафорическое осмысление в обращении к святому Егорию: “Страстотерпец, вызволь цветик маков! — / Китеж-град ужалил лютый гад...” 370. Развернутая метафора реализует антитезу реального царства духовного Антихриста и праведного православного мира — метафизического Китежа.

В поэтическом настоящем Китеж-град существует в мечтах лирического героя: Теперь бы в сенцах скамейка, / Рассказы про Китеж-град, / На столе медовые пышки, / За тыном успенский звон... / Зачураться бы от наслышки / Про железный неугомон, / Как в былом, всхрапнуть на лежанке... “Псалтырь царя Алексия…” 475. Мотив мечты связан и с названием озера Светлояр: “Ночной комар — далекий звон, / На Светлояре белый сон, / От пугал темени заслон, / И от кладбищенских ворон / Мечте, как лебедю, затон: / Дон-дон!” “Ночной комар — далекий звон…” из цикла “О чем шумят седые кедры…” 568.

“Раскол не старая Русь, но мечта о старине. Раскол есть погребальная грусть о несбывшейся и уже несбыточной мечте… — отмечал прот. Г.Флоровский. — Раскол весь в воспоминаниях и в предчувствиях, в прошлом или в будущем, без настоящего. Весь в истоме, в грезах и в снах. И вместо “голубого цветка” полусказочный Китеж... Раскол можно назвать социально-апокалиптической утопией”[35]. Однако Китеж для Клюева не просто красивая греза, поэт разделяет народную веру в реальное существование недосягаемого, невидимого града: Нерукотворную Россию / Я, песнописец Николай, / Свидетельствую, братья, вам.

В поэтической картине мира Н.А.Клюева Китеж связывается с планом прошлого и настоящего, в будущем Руси-Китежу нет места, он останется только в воспоминаниях: И “в нигде” зазвенит Китоврас, / Как муха за зимней рамой. / Заслюдеет память-стекло, / Празелень хвои купальских... Русь-Китеж (“Обернулась купальским светляком…”411. Представление поэта о будущем пессимистично. Сравнивая поповцев и беспоповцев, В.П.Рябушинский называет последних религиозными пессимистами: “Религиозный пессимизм — настроение очень опасное: оно делает душу человека легкой добычей всякого соблазна и прелести, поэтому случаи перехода из старообрядчества, уже не говоря про нетовщину — религию отчаяния, и все же как-то связанную с православием — в хлыстовство, баптизм, любую секту и веру, для беспоповцев много более часты, чем для приемлющих священство”[36]. Не является исключением в этом отношении и путь духовных исканий Н.А.Клюева. Мотивы религиозного пессимизма свойственны многим его произведениям, написанным после революции.

В апокалиптической “Песни Гамаюна” (1934 г.), состоящей из трех частей, центральное место занимает образ нового Китежа. Революционная Россия воспринимается поэтом как царство Антихриста: От Лаче-озера до Выга / Бродяжил я тропой опасной, / В прогалах брезжил саван красный, / Кочевья леших и чертей. “От Лаче-озера до Выга…” 624. Вопреки ожиданиям, судьба “пригвожденной России” представляется духовному взору поэта рядом фантасмагорических картин, среди которых жертва ада — уродливый человек-рыба, — Их было тысяча на суше / И гатями в болотной води!.. “От Лаче-озера до Выга…” 625. Вместо Града Грядущего новый революционный мир, в котором Выго сукровицей плещет о пленный берег, явил новый Китеж-град: Данилово, где Неофиту / Андрей и Симеон, как сыту, / Сварили на премноги леты / Необоримые “Ответы”. <...> От поругания и казни / Укрылося под зыбкой схимой, — / То Китеж новый и незримый, / То беломорский смерть-канал, / Его Акимушка копал, / С Ветлуги Пров да тетка Фекла, / Великороссия промокла / Под красным ливнем до костей / И слезы скрыла от людей, / От глаз чужих в глухие топи. “От Лаче-озера до Выга…” 624-626. Использованный в данном произведении топоним-метафора выполняет образно-характеризующую функцию и развивает сквозную для многих произведений тему скрытой, ирреальной в настоящем Святой Руси, которой в данном тексте противопоставлена реальная “пригвожденная Россия”, Великороссия.

На основе представлений о Китеже как праведной, райской земле у Клюева строится образ мужицкого рая: Оку Спасову сумрак несносен, / Ненавистен телец золотой; / Китеж-град, ладан Саровских сосен — / Вот наш рай вожделенный, родной. Красная песня (“Распахнитесь, орлиные крылья…”353. Моя слеза, мой вздох о Китеже родном, / О небе пестрядном, где звезды-комары, / Где с аспидом дитя играют у норы, / Где солнечная печь ковригами полна, / И киноварный рай дремливее челна... “Уму — республика, а сердцу — Матерь-Русь…” 355. Уму — республика, а сердцу — Китеж-град, / Где щука пестует янтарных окунят, / Где нянюшка-судьба всхрапнула за чулком, / И покумился серп с пытливым васильком, / Где тайна, как полей синеющая таль... “Уму — республика, а сердцу — Китеж-град…” 356.

Наиболее полно образ Китежа-Руси раскрывается в одном из лучших произведений поэта “Песни о Великой Матери”. Топоним Китеж-град употребляется в тексте трижды. Китеж в поэме — обиталище святых и праведников, умерших предков.

В поэме функционально отождествляются Русь, Китеж-град и Божий Цареград как особое сакральное пространство, алмазный или хрустальный город, святой мир “древлей” веры, обиталище праведных душ. Николенька, меня могила / Зовет, как няня, тихой сказкой, — <...> Приземную оставя клеть, — / Отчалю в Русь в ладье сосновой, / Чтобы с волною солодовой / Пристать к лебяжьим островам, / Где не стучит по теремам / Железным посохом хромец, / Тоски жалейщик и дудец. 791. Ср. в поэме Погорельщина слова явившихся резчику Олехе “Отцов озер”, святых Зосимы и Савватия: “Мы покидаем Соловцы, / О человече Алексие! / Вези нас в горнюю Россию, / Где Богородица и Спас / Чертог украсили для нас!” 680. Представление о Руси на лебяжьих островах напоминает легенды о Беловодье.

 

Могилка Манефы. Все, что осталось от Комаровского скита.

 

Образ Святой Руси — обители святых и праведников — связан с образом мистического града Китежа: Там в белой роще дед и мама!, которую охраняет крылатый страж на гребне скал и где героя встречают Хутынский Варлаам, / С ним Сорский Нил, с Печеньги Трифон, / Борис и Глеб — два борзых грифа. / Зареет утро от попон, / И Анна с кашинских икон — / Смиренное тверское поле. Песнь о Великой Матери 811-812. Ср. с описанием Святой Руси в Погорельщине: ...Я бормотал: “Святая Русь, / Тебе и каторжной молюсь! / Ау, мой ангел пестрядинный, / Явися хоть на миг единый!” <...> Но не откинулась верея, — / Лишь страж, кольчугой пламенея, / Сиял на башне самоцветной… 685. В другом тексте (“Уму — республика, а сердцу — Китеж-град…”, 1917 г.) образ Китежа-града реализуется и словосочетаниями “сад белый, восковой и златобрёвный дом, — / Берестяный придел, где отрок Пантелей / На пролежни земли льет миро и елей?.. 355. В плаче схимника Савватия употребляется прилагательное китежский: Никола наг, Егорий пеший / Стоят у китежских ворот! Песнь о Великой Матери 779.

Представление о Святой Руси в поэме перекликается с описанием Царьграда: Утечь бы солнопёком, / Доколе видит око, / В лазоревый Царьград — / Там лапушку приветит / В незаходимом свете Феодор Стратилат! 739. Легендарный Царьград перенесен В индийский край далекий, / Где зори шьет весна! 740, Черемухою белой, / Пройдя земное тело, / В него войдешь — душой! 742. Именно в Индию отправляется Прасковья на поиски Царьграда. Город, увиденный Парашей во сне, описан ей хозяйкой — Утоли Печали, Владычицей Марией: “Вот горенка Миколы, / Подснежники — престолы, / На лавке лапоток. / Здесь — Варлаам с Хутыня / И матерь слез — пустыня, / Одетая в поток. / Иона яшезерский, / С уздечкой, цветик сельский, — / Из Вркольска Артем. / Се — Аввакум горящий, / Из свитка, меда слаще, / Питается огнем! 741-742.

Образ Китежа-града появляется в поэме и в описании внучки Прасковьи — Насти, избравшей духовный путь бабушки и предназначившей себя иконописному небесному жениху:

Вся в бабку, девушка в семнадцать
Любила платом покрываться
По брови, строгим, уставным,
И сквозь келейный воск и дым,
Как озарение опала,
Любимый облик прозревала.
<…>
Так две души, одна земная,
И живописная другая,
Связались сладостною нитью,
Как челн, готовые к отплытью,
В живую водь, где Китеж-град
И спеет слезный виноград,
Куда фиалкой голубой
Уйдешь и ты, любимый мой!

815

Всего один раз в поэме, как и во всем творчестве поэта, — в описании “успения” матери — употребляется слово китежане. Оно называет предков (в том числе остяков и ороченов), явившихся Чтоб гробом праведным, иконой, / Как полным ульем, подышать (как известно, Клюев поэтизировал свою родословную, ведя ее от лопарей и саамов):

Дымилась водь, скрипела гать,
Всё прибывали китежане, —
От Ясных Ляг, где гон кабаний,
Из городища Турий Лоб
И от печер, где узел троп
Подземной рыбы пачераги,
Что роет темные овраги,
Бездонный чарус, родники...
Явились в бусах остяки,
В хвостах собольих орочёны,
Услышав росомашьи стоны,
Волыночный лосиный плач...

793

Китеж-град для поэта — это и тайный, скрытый “запечный” мир, сохраняемый русским крестьянством. Представляя крестьянскую избу как модель мира, Клюев связывал Китеж с потайным местом за печью: Слышите ль, братья, поддонный трезвон — / Отчие зовы запечных икон?! Мать-Суббота 642. Образный ряд “Китеж — Русь — Индия” пополняется новым пространственным обозначением — запечный притин. Светел запечный притин — / Китеж Мемёлф и Арин, / Где словорунный козел / Трется о бабкин подол. / Там образок Купины — / Чаша ржаной глубины; / Тела и крови Руси, / Брат озаренный, вкуси! Мать-Суббота 646-647.

С образом Китежа в творчестве поэта тесно связывается и образ Рима: Есть в хлевушке, в сумерках проселка / Золотые Китежи и Римы. “Так немного нужно человеку…” 383. Рим для поэта, как и Китеж, — вечный город, колыбель культуры христианства, русского православия: “Песни мои Олонецкие журавли да болотные гагары — летите за синее море, под сапфирное небо прекрасной Италии! Поклонитесь от меня вечному городу Риму, страстотерпному праху Колизея, гробнице чудного во святых русских Николы Милостивого, могилке сладчайшего брата калик перехожих Алексия — человека Божьего, соснам Умбрии и убрусу Апостола Петра! Расскажите им, песни, что заросли русские поля плакун-травою невылазной…” (Из посвящения “Этторе Лё Гатто — Светлому брату”)[37]. “Китежи и Римы” — обобщенный символический образ, имеющий в тексте и другую номинацию: Уврачуйте черные увечья, / О святые грады, в слезном храме! “Так немного нужно человеку…” 383.

Запечный Китеж перекликается с образом Индии “в красном углу”. Кто несказанное чает, / Веря в тулупную мглу, / Тот наяву обретает / Индию в красном углу. “Вылез тулуп из чулана…” 311.

Другие вариации общего инварианта образа — адамантовый бор, царство. На дне всех миров, океанов и гор / Цветет, как душа, адамантовый бор, — / Дорога к нему с Соловков на Тибет, / Чрез сердце избы, где кончается свет… <…> Я первенец Киса, свирельный Саул, / Искал пегоухих отцовских ослиц / И царство нашел многоценней златниц: / Оно за печуркой, под рбым горшком, / Столетия мерит хрустальным сверчком. Белая Индия 309-310.

Итак, подводя итог всему сказанному, отметим, что легендарные и реальные топонимы, обозначающие сакрализованное физическое пространство, используются Н.А.Клюевым для называния сакрального метафизического пространства, развивают абстрактное значение, которое подвергается символизации и метафоризации. Культурно-исторический комментарий позволяет понять причины употребления топонима в том или ином контексте.

Религиозно-утопические идеи Раскола вызвали в начале XX в. большой интерес у многих русских писателей и поэтов. Понятие странничества: “Странники града своего не имеют, они града грядущего ищут” — распространяется уже и на интеллигенцию, и целиком на русский народ. Н.А.Бердяевым, например, странничество связывается с духовной активностью русской души: “Русской душе не сидится на месте, это не мещанская душа, не местная душа. В России, в душе народной есть какое-то бесконечное искание, искание невидимого града Китежа, незримого дома”[38]. Несмотря на это, поэзия Н.Клюева сохраняет традиционное, старообрядческое и народно-поэтическое, представление о Китеже.

В поэтическом наследии Н.А.Клюева топоним Китеж (Китеж-град) имеет сложную символическую семантику, которая вносится данным словом в текст и которая обусловливает смысловое наполнение контекста. В разных произведениях поэта топоним Китеж (Китеж-град) семантически и функционально не тождествен (обозначение сакрального “поддонного” пространства, символ абстрактных понятий, метафорическая характеристика объекта или явления и т.д.). Каждое употребление названия реализует целый комплекс мотивов, формирующих образ праведной земли. Инвариантное значение топонима включается в семантику других имен собственных (Русь, Материк, Индия, Индийская земля, Божий Цареград, Лидда-град и др.) и апеллятивных сочетаний (хрустальный город, адамантовый бор, белая роща, лебяжьи острова и др.). В ряде случаев указанные топонимы являются функциональными эквивалентами, обозначают одно понятие. Топониму Китеж свойственна не локально-темпоральная, наиболее характерная для поэтических топонимов, а обобщенно-символическая функция (Китеж — Тайна, Финифтяный рай, купальская вера и т.п.). Образная семантика топонима сохраняется и производными от него словами (китежский, китежане).

Опубликовано в:

Смольников С.Н. Мифологема-топоним “Китеж” в поэтической системе Н.А.Клюева // Клюевский сборник / Вологод. пед. ун-т / Отв. ред. Л. Г. Яцкевич. – Вологда: Легия, 1999. – Вып. 1. — С. 88-108.

В статье использованы кадры из фильма “Сказание о невидимом граде Китеже” (режиссер — В.Кукушкин), г.Киев.

 

[1] Фонякова О.И. Имя собственное в художественном тексте. — Л., 1990. — С. 32.

[2] Там же. — С. 33.

[3] Болотов В.И. Лингвистический статус имени собственного и его функционирование в тексте // Материалы к серии “Народы и культуры”. — Вып. XXV. Ономастика. — Ч. 1. Имя и культура. — С. 39.

[4] Беляева М.Ю. Собственные имена как точечные цитаты // Шоста республиканська ономастична конференція 4-6 грудня 1990 року: Тези доповідей і повидомлень. — Вип. 1. — С. 103-104.

[5] Поэтический словарь Николая Клюева. Частотный словоуказатель. — Вологда, 1998 (Машинопись).

[6] Киселева Л.А. Семантические поля клюевской топонимики // Вытегорский вестник. — Вып. 1. — Вытегра, 1994. — С. 10.

[7] Николай Клюев. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н.Н. Скатова, вступительная статья А.И. Михайлова. — СПб., 1999. — С. 388. Далее все цитаты из произведений Н.Клюева приводятся по этому изданию с указанием страницы в тексте статьи.

[8] Флоровский Георгий (прот.). Пути русского богословия. — Вильнюс, 1991. — С. 73.

[9] Киселева Л.А. Семантические поля. — С. 10.

[10] Русинов Н.Д. Китеж, или Большой Китеж // Русская ономастика и ономастика России: Словарь. — М., 1994. — С. 105.

[11] Чернецов А.В. Китеж // Славянская мифология: Энциклопедический словарь. — М., 1995. — С. 223.

[12] Русинов Н.Д. Китеж, или Большой Китеж. —С. 105.

[13] Криничная Н.А. Предания Русского Севера. — СПб, 1991. — С. 259.

[14] Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды XVII-XIX вв. — М., 1967. — С. 320.

[15] Чернецов А.В. Китеж. — С. 223.

[16] Пришвин М.М. У стен града невидимого (Светлое озеро) // Собрание сочинений в восьми томах. — Т. 1. Произведения 1906-1914 годов. — М., 1982. — С. 429.

[17] Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. Опыт энциклопедичес­кого словаря. — М., 1996. — С. 8.

[18] Там же. — с. 58.

[19] Рябушинский В.П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. — Москва — Иерусалим, 1994. — С. 53.

[20] Старообрядчество. — С. 47.

[21] Флоровский Георгий (прот.). Пути. — С. 69.

[22] Старообрядчество. — с. 86.

[23] Книга глаголемая летописец повесть и взыскание о граде сокровенном Китеже  // Клюев Николай. Соч.: В 2 т. — [Mnchen]: A. Neimanis Buchvertrieb und Verlag, 1969. — Т. 2. — С. 478.

[24] Пришвин М.М. У стен града невидимого. — С. 443-444.

[25] Чистов К.В. Русские. — С. 249.

[26] Там же. — С. 320.

[27] Старообрядчество. — С. 44.

[28] Чистов К.В. Русские. — С. 258.

[29] Там же. — С. 261-273.

[30] Там же. — С. 255.

[31] Gordon McVay. Nikolai Klyuev: Some bibliographical materials // Клюев Николай. Соч. — Т. 1. — С. 185.

[32] Пришвин М.М. У стен града невидимого. — С. 398.

[33] Филиппов Борис. Погорельщина // Клюев Николай. Соч. — Т. 2. — С. 134.; Семенова С.Г. Поэт “поддонной” России (Религиозно-философские мотивы творчества Николая Клюева) // Николай Клюев: Исследования и материалы. — М., 1997. — С. 51; Маркова Е.И. Творчество Николая Клюева в контексте севернорусского словесного искусства. — Петрозаводск, 1997. — С. 237.

[34] Флоровский Георгий (прот.). Пути. — С. 69.

[35] Флоровский Георгий (прот.). Пути. — С. 67.

[36] Рябушинский В.П. Старообрядчество. — С. 83.

[37] Клюев Николай. Соч. — Т. 1. — С. 209.

[38] Бердяев Н.А. Судьба России: Опыты по психологии войны и национальности. — М., 1990. — С. 17.