Виктор БАРАКОВ

Клюевское наследие в поэзии Николая Тряпкина

Мысль о том, что лирика Николая Тряпкина испытала бесспорное влияние поэзии Николая Клюева, стала общим местом в литературоведении. Еще в 1949 году критик Ан. Тарасенков оценивал Тряпкина как “подражателя Клюева”, рассуждая, как принято было тогда судить, о “тлетворном влиянии декаденства”. В 1950-х — 1960-х годах об этом говорили не столь уничтожающе, но все же в негативном смысле. Так, А.А. Михайлов в 1969 году утверждал: “Тряпкин, начинавший под большим влиянием Клюева, сумел переплавить в своих стихах и его густую избыточную мрачноватую образность…” В 1975 году А.И. Михайлов, в чуть более лояльные по отношению к Клюеву имена, отметил: “Лирическому таланту Н. Тряпкина свойственна некоторая стилизация древних форм и образов, что в свое время явилось причиной его резкого осуждения… Да и теперь, правда уже без негативной оценки, критики в качестве своеобразного тряпкинского стиля называют фольклор и поэзию Клюева”. Сергей Куняев в 6-м номере журнала “Москва” за 1982 год говорил о “прекрасной эстетической традиции, унаследованной Н. Тряпкиным от Клюева”. В. Котельников чуть позже, в 1985 году, написал о “тряпкинской перекличке с Клюевым”, подчеркнув, однако, что у них “разное восприятие деревни”. А. Василевский представил клюевскую мифологию в качестве “источника тряпкинского творчества” (“Новый мир”, 1988, № 3). Б. Волков в 1995 году в очередной раз отметил наличие “традиций Клюева в творчестве Тряпкина”. И наконец, В. Агеносов и К. Анкудинов в книге “Современные русские поэты” (1997) как о само собой разумеющемся явлении написали о “влиянии Н. Клюева на Н. Тряпкина”.

Но вот что удивительно: не только в этих статьях и книгах, но и в подавляющем большинстве исследований, вскользь затрагивающих эту проблему, нет никаких фактических или аналитических доказательств, подтверждающих мысль о влиянии.

Каковы же конкретные действительные основания подобной точки зрения? Их всего два. Во-первых, статья Ст. Куняева "“Жизнь — океан многозвонный" (1984), вошедшая позднее в книгу “Огонь, мерцающий в сосуде” (1986), в которой говорится о двух поэтах: “…почти через сорок лет после его безвестной кончины Николай Тряпкин вдруг осознает, что, опровергнув все пророчества, поэзия Николая Клюева, как озимь, простояв положенный срок под снегом, выжила, зазеленела и вновь заставила вспомнить и заговорить о себе:

…Где скрылся он — тот огнепалый стих?
Он где-то в нас — под нашей тайной клетью.
Знать, так живуч смиренный тот жених —
Сей Аввакум двадцатого столетья!

Вполне можно согласиться, что “сказать так о судьбе поэта, как сказал наш современник Николай Тряпкин — глубоко, точно и страстно, — пожалуй, не удалось никакому другому поэту”. Но этого недостаточно, чтобы говорить о влиянии Н. Клюева на Н. Тряпкина.

Второе основание — упоминание критиком Валерием Дементьевым в книге “Исповедь земли” (1984) следующего сюжета: “…насколько мне известно, единственный, кто добрался до дома Клюева, был Николай Тряпкин”.

Наибольший “вклад” в развитие данной темы внес П. Выходцев: “Действительно, в творчестве Н. Тряпкина нетрудно заметить клюевские традиции: и в особой приверженности к крестьянскому укладу жизни, и в характере поэтической образности, и в близости севернорусского языка, особенно в ранних его книгах “Первая борозда” (1953) и “Белая ночь” (1958)”. Дело в том, что в 1941 году Тряпкин был комиссован по состоянию здоровья и эвакуирован из родной Тверской области в г. Котлас. “Там, — писал поэт, — у меня впервые открылись глаза на Россию и на русскую поэзию, ибо увидел я все это каким-то особым, “нутряным” зрением… И я начал писать стихи, которые самого меня завораживали”. “Однако, — продолжал далее П. Выходцев, — во-первых, Н. Клюев, несомненно, крупный мастер стиха, и достойно похвалы умение молодого Н. Тряпкина, не принимая жизненной философии певца старорусской северной деревни 10-х — 20-х годов, опереться на лучшие стороны его поэзии, а во-вторых, одновременно и, пожалуй, еще более интенсивно Тряпкин учился у других советских поэтов — Есенина, Прокофьева, Твардовского” (“Земля и люди”, 1984). П. Выходцев, как видим, подчеркнул литературную традицию, а не одно только “влияние” Клюева.

Г. Красников в одной из последних на сегодняшний день статей о Николае Тряпкине в качестве учителя Тряпкина называет Н. Клюева (но только называет!), также без доказательств заметив, что “при всей близости к поэзии Клюева его ритмика богаче и гибче”. Г. Красников отмечает: “Принципиальной заслугой Тряпкина в русской поэзии является то, что он своим творчеством ярко и с виртуозной легкостью показал (а вернее, напомнил!), какая художественная интеллектуальная философская мощь заключена в фольклорной линии отечественной литературы” (“Независимая газета”, 1998г., 8 декабря).

Действительно, критики не раз отмечали как положительное в творчестве Н. Тряпкина обращение к фольклору. Сам поэт говорил об этом так: “…Никаким фольклором я специально не занимался. Распевный склад моих стихотворений является результатом моего крестьянского происхождения”. Усомниться в этом заставляют некоторые его стихи, в которых видна явная стилизация (“Ходит ветер в чистом поле…”, “Как у тех у ворот столько всяких бород” и т.п.).

По справедливому замечанию В. Кожинова, "сама по себе связь с народным творчеством отнюдь еще не свидетельствует о достоинствах поэта" (Вольность поэта // Тряпкин Н.И. Избранное. — М., 1980). Использование поэтики фольклора должно быть осмысленным, служить определенной художественной задаче автора, помогать ему в создании поэтической картины мира. Говорить же об этом применительно к творчеству Тряпкина весьма сложно. С одной стороны, у поэта можно заметить явно народное, цикличное восприятие времени:

Кладу по снегу первый след,
Встречаю праздник ледохода.
И в смене зим, и в смене лет
Читаю исповедь природы.

С другой — не совсем верное ( а точнее — совсем неверное) употребление в стихотворении "Все лужки да ямки родничковые..." простейшего устойчивого сочетания (фразеологизма). Известно, что "бьют челом" до земли. У Тряпкина : "Троекратно в пояс бью челом..." Именно поэтому можно говорить здесь лишь о "типе мышления и чувствования, об обращении к фольклору как к почве" (С. Бирюков // Лит. обоз., 1984, № 9).

Хотя у Тряпкина к тому времени уже была репутация "знатока крестьянской жизни и фольклора", это знание было поверхностным, наивным, поэт не овладел идейно-эстетическим богатством народного поэтического творчества, в частности образной символикой (в этом отношении он не выдерживает никакого сравнения не только с Н. Клюевым, но и с Н. Рубцовым и даже с Ю. Кузнецовым). Н. Рубцов и Ю. Кузнецов никогда бы не позволили себе опубликовать в своих книгах и вот такие откровенно подобострастные строки: "Я буду вспоминать, как юность в звонком вузе... наш бурный семинар по кукурузе"; "Догонять Америку — не шутка, Ну, а все ж осилим перегон..."; "Давно мы, друзья, не знавали такого И будем, наверно, всегда вспоминать И съезд необычный, и речи Хрущева..."

Несмотря на то, что Тряпкин упоминал в своей поэзии “Аввакума двадцатого столетья”, в его лирике нет клюевского идейно-тематического богатства, отсутствует религиозно-философская глубина (его знаменитый “библейский” цикл, опубликованный во второй половине 80-х годов, — лишь эпизод), нет многоцветного клюевского языка, сверхобилия бытовых деталей, кроме разве что староверческой экзотики. “Несмотря на совпадение некоторых тем, — замечает Е. Лебедев, — несмотря на собственное преклонение перед Клюевым, Н. Тряпкин не похож на него в главном. Клюев с самого начала ощутил себя носителем и проповедником истины, Н. Тряпкин почти полвека искал ее “след неповторимый” (Лит. газета, 1987, 26 августа). В одном из своих последних стихотворений Н. Тряпкин написал:

Я родился при Советской власти
И другой не мыслю для себя.

От Н. Клюева идет прямая линия не к Н. Тряпкину, а к другим поэтам- “почвенникам” (Н. Рубцову, Ю. Кузнецову и др.). Во-первых, у них с Клюевым общая опора: русский фольклор и славянская мифология (их символическое “ядро”), во-вторых, в их поэзии, как и у Клюева, причудливо сочетаются языческое поклонение природе и христианские представления о мире, в-третьих, их роднит почти профессиональное отношение к фольклору. Общим является и мотив сиротства (только у Н. Клюева он наполнен прежде всего религиозным смыслом: Россия оставлена Богом), практически у всех присутствует конкретный и одновременно многозначный образ Матери. В мировоззренческом плане их объединяет неприятие западных ценностей, протест против отчуждения. Со всем этим связана и достаточно часто поднимаемая (естественно, несколько видоизмененная во второй половине ХХ века) тема Апокалипсиса.

Точнее всех, на наш взгляд, оценил творчество Н. Тряпкина не литературовед, а поэт Ю. Кузнецов: “Со времен Кольцова в русской поэзии тянется одна золотая нить, связанная с народным ладом. Она прошла через Некрасова и Никитина, на краткое время посеребренная Клюевым, дошла до Есенина, а от него через А. Прокофьева дотянулась до Николая Тряпкина, который в ряду этих имен самостоятелен и ни на кого не похож” (Поэзия-1981, С. 78).

Влияние Н. Клюева на Н. Тряпкина, с нашей точки зрения, — это литературоведческий штамп и одновременно миф. Рассуждать можно о национальной поэтической традиции, в рамках которой развивалась лирика Тряпкина, говорить же о влиянии Н. Клюева на творчество Н. Тряпкина нет никаких серьезных оснований. 

 

Публикуется по: В.Бараков “Слова пределу нет”. - Вологда, 2005.