Виктор БАРАКОВ

Последняя Русь

(поэма Н. Клюева “Песнь о Великой Матери”)

Давно уже стихли голоса критиков, обвинявших Н.Клюева в реакционности, “патриархальности” и вроде бы намертво приклеивших ярлык “кулацкий” и ему, и другим русским поэтам-мученикам. Но до сих пор Клюев виноват — в том, что труден для восприятия, “сложен”, в том, что “не понял своего времени”, и вообще, — к чему нам теперь “клюевские иллюзии, его поэтический идеализм”?

И вот теперь мы можем прочесть огромное (4 тысячи строк) оригинальное произведение, пролежавшее на Лубянке 57 лет, навсегда, как казалось Клюеву, потерянное и неожиданно воскресшее.

В нем Клюев выразил собственное, имеющее глубокие национальные корни, понимание русской и мировой истории.

“Песнь о Великой Матери” — вершина клюевского творчества, лиро-эпическая поэма, стоящая в русской литературе особняком. Во вступлении Клюев сразу определяет темы своей “Песни...”, перечисляя их рефреном в первых четырех строфах: гусли (мелодия природы), притчи (православная София-мудрость), тайны (молитвы перед образом пречистым) и вести (также от природы). Таким образом, здесь названы две неразрывные части русского религиозного сознания и одновременно два источника клюевского вдохновения: языческое поклонение природе и христианство. Поэт не случайно расположил строфы в крестообразной смысловой связи (первая — с четвертой, вторая — с третьей) — он просто перекрестился перед дальней дорогой, перед тем, как начать сказание — естественный для верующего человека жест. Нам же приходится согласиться с завершающими строками его “словесного креста”: “Но испить до дна не всякий Может глыбкую страницу.” Это сможет сделать лишь тот,

Кто пречист и слухом золот,
Злым безверьем не расколот,
Как береза острым клином,
И кто жребием единым
Связан с родиной-вдовицей,
Тот слезами не странице
Выжжет крест неопалимый...

Итак, в начале поэмы поставлена одна из самых важных проблем духовной жизни России трех последних веков: проблема веры. В трагическое время берется за ее художественное решение Клюев: “Родина-вдовица”, Россия — оставлена Богом... В день отречения царя произошло явление иконы Божией Матери, и голос с небес подтвердил, что отныне только она берет Русь под свое покровительство и защиту (Великая Мать у Клюева — не только Россия, но и Богородица). Поэт предлагает читателю путешествие “по тропинкам междустрочий”, где скрываются зашифрованные в тексте тайны. Сумеют ли наши современники “испить их до дна”? Тут нужна особая чуткость к красоте, приметы которой поэт передает в последней, “цветовой” строфе вступления, где стих “разузорен” сурьмой, команикой и малиной, где сверкают голубые очи и бродят голубые лоси в зеленом кедровом бору. Все это — лик русского народа, лик “исконный”, по словам Клюева, который, увы, обожжен “гарью адских перепутий”. Концовка вступления — одновременно и начало трагической темы Апокалипсиса:

Ах, заколот вещий лебедь
На обед вороньей стае,
И хвостом ослиным в небе
Дьявол звезды выметает!

И современные смысловые и древние символические контрасты этих четырех строк подтверждают вышесказанное.

Первая часть “Песни...” насколько автобиографична, настолько и фантастична. В ней воедино сплетены и реальные бытовые подробности жизни семьи Клюева у Белого моря, и сказочные картины, и удивительные вещие сны. Так, ее начало — “бревенчатый” сон-воспоминание о потерянном в архангельских дебрях раскольничьем ските, где мастером Акимом Зяблецовым “с товарищи” строится деревянный храм. Птица Сирин осеняет его своим крылом, благословляя людей на добрые дела: “И многие годы на страх сатане Вы будете плакать и петь в тишине!” Воспоминания о детстве у Клюева, действительно, похожи на сладкие сны, которые часто жестоко обрываются, — поэт, очнувшись, в сердцах восклицает: “И детство-зайчонок слепой / Заклевано галок гурьбой!” Эти тяжелые пробуждения своими толчками снова и снова напоминают о действительности. Единственное, что не покидает его, — любовь к маме, сердце поэта постоянно воскрешает в памяти материнский лик. Прасковья Дмитриевна была не только великолепной сказительницей и плакальщицей, но и убежденной староверкой, хранительницей древних мудрых книг, широко образованной женщиной, знавшей греческий, латинский, арабский языки и, разумеется, старославянский. “Тысячи стихов, моих ли или тех поэтов, которых я знаю в России, не стоят ни одного распевца моей светлой матери”, — писал Клюев.

Первая глава поэмы — прежде всего рассказ о ее юности (“ей было восемнадцать весен...”). Лучшие интимно-лирические страницы “Песни...” (авторские отступления, колыбельные песни-сны) посвящены матери, да и само название поэмы включает в себя триединый облик Руси, Богородицы и Матери человеческой.

Девушка Прасковья — красавица и умница, чистая, богобоязненная душа, но и не без милого наивного кокетства:

Она шептала: “Боже, Боже!
Зачем родилась я такой, —
С червонной, блескою косой,
С глазами речки голубее?!..”

Событийная часть поэмы начинается с того момента, когда Паша собирается и едет в гости к своей подружке Арине.

Бытовые подробности здесь замечательны. Так, Прасковья поехала налегке и взяла с собой... шесть сарафанов, огромный платок, шубу, целый пласт сорочек и стопку полотенец: “Чтоб не утерлася в чужой, не перешла б краса к дурнушке”. Ждет ее дорога — ни много ни мало — длиною в 90 верст, от Соловецкого погоста до Лебединого скита. Параша без особого страха совершает это путешествие, и вот она уже в гостях, уснула в обнимку с душенькой Аришей. Поэт любовно рисует милую его сердцу идиллическую картину, но ему не изменяет чувство внутреннего такта, характерное для русской традиционной культуры:

Мне скажут — дальше опиши
Красу двух елочек полесных!
Побольше было в них души,
Чем обольщений всем известных...

Утром в избе у подружки праздник. Накрыт богатый стол. Вечером — посиделки. Параша играет на них песню о девице-утушке и молодце-селезне, приглянувшемуся ей Федору, сыну Каллистрата. Но тучи сгущаются над ее головой... Недалеко от избы, в срубе, живет беглец из Соловков, отец Нафанаил. Паша идет к нему. Нафанаил “в дерюжной мантии” поразил ее возгласом: “Встречаю новобрачную!” — и указал на хозяина-“моржа”, старого китобойца, отца Ариши. Прасковья падает в обморок и на руках у влюбленного в нее стареющего вдовца видит сон о “рубине востока” — русском престоле, к которому тянется чья-то жадная черная рука...

Параша не по своей воле принимает решение выйти замуж за пожилого старца:

Прости, Владычица, рабу!
Святый Феодор Стратилат,
Ты мой жених и сладкий брат!
Тебе вручается душа.
А плоть, как стены шалаша,
Я китобойцу отдаю!..

Из автобиографии Клюева мы знаем, что его отец взял девушку “за красоту” в то время, когда ему было 50 лет.

На этом действие первой части не заканчивается; Прасковья Дмитриевна снова дома, в окружении многочисленных святых, но тайком, ночью она покидает родную избу и отправляется одна через непроходимую тайгу “в Царьград”. Там, в глухой тайге, и происходит ее чудесная, озарившая новым светом всю ее жизнь, встреча с Матерью Божией Марией. Богородица предсказывает ее жизненное предназначение:

Как я, вдовцом укрыта,
Ты росною ракитой
Под платом отцветешь
И сына сладкопевца
Повыпустишь из сердца,
Как жаворонка в рожь!

Он будет нищ и светел —
Во мраке вещий петел —
Трубить в дозорный рог,
Но бесы гнусной грудой
Славянской песни чудо
Повергнут у дорог.

Последние слова Богоматери, которые слышит Прасковья, — явное предупреждение: “Запомни, Параскева — Близка година гнева, В гробу Святая Русь!”

Параша идет дальше, но “страшат беглянку дебри”, она пытается укрыться и принимает за сруб берлогу. Услышав ее крик, Федор, Каллистратов сын, вырывает ее из медвежьих когтей, но, смертельно раненный, погибает. “Судьба в колотушку стучит”, — такими словами заканчивает Клюев повествование в первой части поэмы.

Прасковья в точности выполнила и свой материнский долг, и наказ Святой Марии. Она выучила Николеньку той грамоте жизни, которой не познать из обычных учебников:

Двенадцать снов царя Мамера
И Соломонова пещера,
Аврора, книга Маргарит,
Златая Чепь и Веры Щит,
Четвертый список белозерский,
Иосиф Флавий — муж еврейский,
Зерцало, Русский виноград —
Сиречь Прохладный вертоград,
С Воронограем Список Вед.
Из Лхасы Шолковую книгу,
И Гороскоп — Будды веригу
Я прочитал в пятнадцать лет —
Скитов и келий самоцвет.

Уже тогда он читал “епистолию” — послание о том, “чем кончится Россия”.

Еще дед Клюева по матери принадлежал к расколу, к секте самосожженцев. Н.Клюев 2 года был “царем Давидом”, т.е. занимал в сектантской общине должность слагателя религиозных, “радетельных” песен-псалмов по примеру автора Псалтири (одной из книг Библии) — царя Давида. “Я — сын двоперстья”, говорил поэт о себе. Песни его со временем превратились в старообрядческий фольклор (в брежневские времена сектанты Кубани пели свои песни на стихи Клюева и Есенина).

В огромных пространствах России плыли многочисленные “корабли” и “кормчим” этих кораблей было видно то, о чем официальное знание догадывалось, но умалчивало (совсем не случайно А.Блок собирался исследовать жизнь и философию старообрядчества).

...От диавольских копыт
Болеет мать земля сырая,
И от Норвеги до Китая
Железный демон тризну правит!
К дувану адскому, не к славе,
Ведут Петровские пути!...

гласили древние свитки. А.И.Солженицын недавно высказал мысль о том, что раскол — одна из причин трагического хода российской истории. Петровские реформы выбили почву из-под ног православного народа, старообрядцы же оказались наиболее стойкой его частью. Даже Православная Церковь, которая вела с расколом длительную и жестокую войну, в наши дни признала его, дивясь (не без зависти) силе духа “сынов Аввакума”.

В основе русского раскола всегда лежали охранительные религиозные традиции, потому так неприязненно “божий люд” относился к любой экспансии с Запада. Там обитал “дух некрещеный”, там все было “без души”. “Заморская тьма” (солнце садится на западе) всегда стремилась покрыть собой и Россию. Характерно, что Клюев в своей поэме упоминает Сиам, Сион, Александрию, Месопотамию, но абсолютно не приемлет западных святынь.

Одно из центральных событий второй главы “Песни...” — сбор отцов (“кормчих”), которые по определенному заранее потайному знаку собрались в подземелье в свой условный час и срок. Собор вел пресветлый Макарий, пришедший с Алтая. Его рассказ, весь состоящий из пророческих видений, приводит нас в замешательство — Макарий предвидел самые отдаленные события: гражданскую войну, губительное для природы наступление железных машин, запустение деревни, даже гибель Аральского моря и экологическую катастрофу на Волге и на Украине:

К нам вести горькие пришли,
Что зыбь Арала в мертвой тине,
Что редки аисты на Украине,
Моздокские не звонки ковыли,
И в светлой Саровской пустыне
Скрипят подземные рули!

К нам тучи вести занесли,
Что Волга синяя мелеет,
И жгут по Керженцу злодеи
Зеленохвойные кремли,
Что нивы суздальские, тлея,
Родят лишайник да комли!

Точность и подробность описания будущего, действительно, потрясают, но они — не единственные в своем роде. О подобном говорил, например, Св.Серафим Саровский, да и в народе бытовали стойкие представления о дальнейшей российской жизни. Н.Клюев в 1908 году в статье “С родного берега” писал, что “в псковской губернии видели огненного змея, а в Новгороде сжатая рука Спасителя, изображенного на городской стене, расжимается. Все это предвещает великое убийство — перемеженье для России, время, когда брат на брата копье скует и будет для всего народа большое поплененье”.

Пророчества пресветлого Макария органично соединяются в поэме с авторским отступлением (“Клад ты мой цареградский”), в котором дорисовывается эта общая апокалиптическая картина. Тем временем в сюжете “Песни...” продолжается автобиографическая линия. Мать посылает Николеньку на Соловки, к отцам Савватию и Зосиме на учение. Она предсказывает свою кончину через “семь плакучих легких лет” и дает ему свое благословение:

Тебе дается завещанье
Чтоб с мира божьего сиянье
Ты черпал горсткой золотой,
Любил рублевские заветы
Как петел синие рассветы
Иль пяльце девичья игла...

В Соловецком монастыре Николенька прожил вместе со схимниками несколько лет и молва о чудо-отроке разнеслась по всей округе. Между прочим, взгляд на современность у православных и раскольников оказался общим. Так, Савватий учил молодого Клюева:

Узнай, лосенок, что отныне
Затворены небес заставы,
И ад свирепою облавой,
Как волк на выводок олений,
Идет для ран и заколений
На Русь, на Крест необоримый.
Уж отлетели херувимы
От нив и человечьих гнезд,
И никнет колосом средь звезд,
Терновой кровью истекая,
Звезда монарха Николая, —
Златницей срежется она
Для судной жатвы и гумна!

В своей поэме автор с большим уважением говорит о схимниках и с теплым чувством вспоминает об этом периоде своей жизни: “И было в келье мне как храме, Как в тайной завязи зерну...” В современной научной литературе, однако, существует другое мнение на этот счет: “Аскетический образ жизни... пришелся юноше не по душе. Общительный характер, которым он был наделен от природы, его страстный интерес к окружающей жизни, не понравились монахам с самого начала. За молодым прислужником (правильно: послушником. — В.Б.) был установлен тщательный надзор. Это вызвало с его стороны открытое недовольство. После одного объяснения с “братьями” Клюев ушел из монастыря” (Н.Неженец).

“В калигах и посконной рясе” Клюев возвращался с Кольского полуострова в родные места: “Голубоокий и пригожий, смолисторудый , пестрядной, Мне улыбался край родной...” Но здесь его ждало тяжелое испытание: дома умирала мать. Попрощаться с ней из разных мест прибыли “китежане” — люди невидимого града, пришли даже три старца из Персии. Успение ее было тихим и светлым:

Николенька, моя кончина
Пусть будет свадьбой для тебя, —
Я умираю не кляня
Ни демона, ни человека.

Клюев потерял мать в точный срок, ею предсказанный. Прасковье Дмитриевне было тогда 37 лет. Удар для Николая оказался настолько сильным, что он “упал замертво и лежал три дня недвижимо. Стали считать и его умершим. Но вдруг он страшно закричал и открыл глаза.

Придя в себя, он вот что рассказал: маменька явилась ему светлая, живая, окруженная светлым облаком. Взяла его на руки (он видел себя в возрасте четырех-пяти лет) и полетела с ним. Ничто им не было препятствием; они пролетали необъятные пространства: виделись глубокие пропасти, много страшных чудовищ, ветры сильные, бури огневые. Коля очень боялся. Мать успокаивала его, держа на руках. Но вот они прилетели в чудное, тихое место — и перед широкой беломраморной лестницей, уходящей в необозримую высь, остановились. Параскева опустила Коленьку с рук и поставила у лестницы. Взяла за руку — и они стали подниматься по лестнице. Но поднявшись всего лишь на несколько ступеней, несмотря на усердное моление маменьки взять сына с собой, они вдруг услышали громовой голос “Не готов!” — и все исчезло (публикация А.Михайлова).

Третья глава “Песни...” (“Гнездо третье”) — наиболее загадочная. В ней рассказывается о событиях 1914-1916 годов: о Великой войне (ее еще называют Первой мировой) и убийстве Григория Распутина. В начальных двух частях главы действует эпизодическое лицо: призванный в армию из лопарских мест “лебеденок” Алеша. За русскую картинную стать (“королевич Бова!”) его отправляют на службу в царское село. Клюев, рассчитывавший, вероятно, сделать “птенца” Алешу главным героем “третьего гнезда” (сам поэт по нездоровью был освобожден от военной службы ), все-таки не решается доверить ему совершить важнейший сюжетный ход — провести идейный поединок с Распутиным:

Слишком тяжкая выпала ноша
За нечистым брести через гать.
Чтобы смог лебеденок Алеша
Бородатую русскую лошадь
Полудетской рукой обуздать!

В стихотворении поэта это имя встречается довольно часто (“Меня Распутиным назвали...” и др.); Клюев, по его собственному свидетельству, был с ним знаком, встречались они неоднократно и отношения их друг с другом складывались непросто. Спор Клюева с Григорием, — и в жизни, и в 3 главе поэмы — имел не только личный, но и своеобразный нравственно-религиозный подтекст. Распутин являлся, как и Клюев, одним из лидеров русского раскола, одним из вождей духовных христиан, так называемых “хлыстов-староверов”. Привычный всем нам образ развратника и шарлатана был навязан “желтой” прессой еще при его жизни. Но не все было так просто. По свидетельствам современников, Распутин обладал философским складом мышления, тонким политическим чутьем, и согласно своим убеждениям, проводил последовательно христианско-демократическую линию, целью которой была реформа православной церкви: “Мой бог обрядней, чем Христос...” Все это в определенной степени способствовало потребностям крестьянской массы. Но Клюев угадал в нем нечто иное, более опасное, чем обычное реформаторство — личину лжепророка. “Я маленький Христос”, — говорил Распутин. И царь дал ему другую фамилию — Григорий Новых, что означало: Новый Христос.

В Царском Н.Клюев впервые увидел Николая II — в саду, который, “Уже померкший, Весь просквозил нетопырями, Рогами, крыльями, хвостами...”:

Свершилось. Семужный,
Поречный, хвойный, избяной,
Я повстречался въявь с судьбой
России — матери матерой,
И слезы застилали взоры...

Любовь к царю и страх за его будущее, а значит, — и за будущее России приводит поэта к мысли “выкогтить заклепку” — Распутина — “Из Царскосельского котла, Чтоб не слепила злая мгла Отечества святые очи!” Фантастическим образом в ту декабрьскую ночь, когда “бес” был приговорен Юсуповым и Пуришкевичем к смерти, Клюев оказывается возле Черной речки вместе с Есениным, которого он называет “богоданным”, “вещим” братцем (в конце 1916 года поэт, действительно, выступал вместе с Есениным на поэтических вечерах в Петербурге). Они оказываются свидетелями последних минут жизни Григория Распутина. Клюев выносит ему свой неумолимый приговор:

России, ранами обильной,
Ты прободал живую печень,
Но не тебе поставит свечи
Лошкарь, кудрявый гребнедел!
Есть дивный образ, ризой бел,
С горящим сердцем, солнцеликий...

Может оказаться, что поэт придает этому событию слишком большое значение... Увы, “убийство ближайшего советника императора в конце декабря 1916 года стало поворотным пунктом в истории Российского государства и российского народа... Царь отрекся от престола, его арестовали. Глава Временного правительства А.Ф.Керенский, едва получив власть, первым делом приказал найти могилу старца Григория, выкопать гроб с его телом и привести в Петербург; гроб неделю прятали на конюшне. Потом по личному распоряжению Керенского гроб с телом Распутина отвезли за город и в лесу сожгли, торопливо составив акт” (В.Фалеев). Так закончилось еще одно действие кровавой трагедии России (два года спустя сожгут тела царя и его семьи).

Заключительные две части последней главы “Песни...” (второй вариант названия поэмы — “Последняя Русь”) завешают ее идейно-тематическую и образную канву. Современная действительность для Клюева — “лихие тушинские годы”, где “правят бесы”, пожирая “то коня, То девушку, то храм старинный...”; где молитва, милостыня, даже обычная ласка — “пороки” индустриального “прогресса”; где окно с “девичьей иголкой” —

Заполыхало комсомолкой,
Кулачным смехом и махрой
Над гробом матери родной!

Поэт обращается к “посмертному другу”, т.е. к читателю:

Бежим, бежим, посмертный друг,
От черных и от красных вьюг,
На четверговый огонек,
Через Предательства поток,
Сквозь Лес лукавых размышлений...

Единственный путь к возрождению Руси для Клюева — Вера:

Святая Русь, мы верим, верим!
И посохи слезами мочим...
До впадин выплакать бы очи,
Иль стать подстрешным воробьем,
Но только бы с родным гнездом...

Ибо то, что происходит в России — часть общемировой схватки сил добра и зла и “религиозный смысл этих исторических событий не вызывает сомнений. Стремились уничтожить Россию как престол Божий, русский народ — как народ-богоносец” (митрополит Иоанн). Надежда у Клюева одна — на будущие поколения россиян:

Святые девушки России —
Купавы, чайки и березки,
Вас гробовые давят доски,
И кости обглодали волки,
Но грянет час — в лазурном шелке
Вы явитесь, как звезды, миру!

Ведь живет же в глубине Руси, укрытая кедровым шатром, дочь у давно овдовевшей подруги Прасковьи Дмитриевны — Арины — дочь Настя. И Любовь ее — тоже единственная и неизменная — любовь к Богу:

Вся в бабку, девушка в семнадцать
Любила платом покрываться
Но брови, строгим, уставным,
И сквозь келейный воск и дым
Как озарение опала,
Любимый облик прозревала...

Действие поэмы разворачивается на огромных пространствах России, но в тексте упоминаются и Лапландия, и Шираз, и Кавказ, и Индия. “Песнь...” имеет все три временных измерения: настоящее, прошлое и будущее, они свободно входят друг в друга. Ритмическое ее строение разнообразно: звучат и колыбельная песня (“Усни, мой совенок, усни!..”), и сказ, и частушка; не чужды ее словесной ткани узорные притчевые отрывки, лирические протяжные песни, а также ритмы былин и баллад. Любимая рифма “Песни...” — парная. Фольклорная основа произведения видна и в широком использовании поэтом олицетворения, сравнительных оборотов, традиционных тропов (“Перекликалися озера”, “как березка, ровен стан...”, “скатилось солнце...” и др.) Кроме постоянных, он вводит в текст неожиданные эпитеты: слюдяной мрак, янтарное яичко, бисерный органец. Нередки в поэме русские сказочные образы: Финист-Ясный сокол, Василиса Прекрасная, Роман-царевич (которых полонил “ворог котобрысый” и “приволочил красоту на рынок”); образы общемифологические: птица Сирин, Алконост, Левиафан. Индивидуальная особенность поэта — его любовь к составным словам: чудодейный, сизобрад, смолисторудый и т.п. Словарь у Клюева, как всегда, богатейший: от религиозной лексики (акафист, Утоли Моя Печали, Покров и др.) — до просторечий: бает, не замай (особенно в 3-й главе).

Однако самая интересная и, к сожалению, малоисследованная особенность его поэтики — образная символика. Система его поэтических символов близка народной. Таковы образы-символы животных: кукушка — предвестница несчастья; белая лебедушка — девица-невеста; ворон — вестник страха; змея — зло, смерть; конь — счастье, свобода; неба и небесных светил: звезда — счастье, красота, духовная чистота; небо — красота, счастье, святость; солнце — жизнь, радость; закат солнца — смерть; заря — девичья красота; стихий, погодных условий, времени суток: метель — рок, судьба; ветер — горе; дождь — слезы; туман — печаль, слепота, смерть; день — жизнь, добро; ночь — смерть, зло; пространств земли и воды: дорога — судьба; река — разлука, расставание; примет быта: дом — уют, прочность, счастье; деревня — жизнь крестьянства; храм — святость. Использует поэт цветовую символику ( голубой цвет — чистота, святость; черный — смерть, печаль; белый — чистота, целомудренность, святость; зеленый — молодость; красный — любовь, красота) и символику чисел (3, 7 — счастливые цифры; 9, 6 — роковые).

Как и все творчество Николая Клюева, “Песнь о Великой Матери” — значительное и глубокое явление, и этот первоначальный анализ поднимает лишь поверхностный пласт его содержания. Н.Клюев обладал богатейшими запасами народной художественной и философской мысли, огромной культурой. В своих текстах “он опирался на самый широкий круг источников, полное выявление которых требует коллективных исследовательских усилий” (Э.Мекш).

Особо нужно сказать о снах в поэме. Для Клюева это не просто художественный прием. Многие сны он запоминал и записывал, зная, что вскоре они станут пророческими. Вот что говорит об этом критик и литературовед Ал. Михайлов: “С детских лет начинаются сопутствующие ему всю жизнь вещие знаки его особенности свыше, приобщенности к незримому, потаенному миру идеального бытия”. Мать Клюева после своей смерти передала ему пророческий дар. О предсказаниях Клюева уже говорилось выше, но о некоторых из них хочется сказать отдельно. Вот цитата из текста поэмы: “По тихой Припяти, на Каме, Коварный заступ срезал цвет. И тигры проложили след”. — Чернобыль? Вот запись сна: “Страшные вести будущей России принесет гонец из Карабаха”. — ?? А вот и вовсе невероятное — дата: “Россия увидит начало расцвета нации в 1999 году”:

В девяносто девятое лето
Заскрипит заклятый замок…

В 1999 году произошел незримый поворот ключа. Страна встрепенулась. И именно летом того же года вышло из печати первое полное собраний стихотворений и поэм Николая Клюева.

Опубликовано в:

Виктор БАРАКОВ. Последняя Русь (поэма Н. Клюева “Песнь о Великой Матери”) // Бараков В. Слово в вечности (о поэтах и поэзии). — Вологда, 2000. — С. 3-15.