содержание • хроника сайта  • указатель произведений
о нас • авторы • contents  • наши ссылки
 

Константин АЗАДОВСКИЙ

По беловому автографу

Глядя на титульный лист этой книги, читатель невольно испытывает уважение: “Российская академия наук”, “Институт научной информации по общественным наукам”. Представительная академическая редколлегия: Н.Н. Скатов — председатель; А.И. Михайлов — ученый секретарь; А.Н. Николюкин, С.А. Коваленко, В.А. Фатеев. За такой вывеской, не сомневается читатель, его ожидают надежность и добротность, научная эрудиция и филологическая основательность. Ответственное, взыскательное отношение к слову. Так сказать, “брэнд”, гарантия качества...

Том клюевской прозы затевался с размахом: 688 страниц! Представить “с возможной полнотой” прозаические произведения Клюева, написанные им с 1907 по 1937 год (с. 4), — что это, как не “дело всей жизни”, во всяком случае, плод многолетних штудий? Тем более, что издание, как выясняется далее, “вобрало в себя практически почти все опубликованные, переизданные и доступные для составителя материалы из государственных архивохранилищ, а также из частных собраний...” (с. 429).

Действительно, издание насыщено документами, в том числе и такими, которые ранее в печати не появлялись. Это прежде всего — материалы семейного архива А.Н. Яр-Кравченко (Москва), известные до сего времени лишь частично. Поэта и молодого художника связывала, начиная с 1928 года, тесная дружба; кроме того, Клюев был знаком с семьей Анатолия, переписывался с его матерью, Л.Э. Кравченко, и братом, Б.Н. Кравченко. Письма долгое время придерживались в семье — отношения Клюева с юношей носили “нестандартный характер”. В настоящем издании впервые публикуется не менее 20-ти писем — существенное обогащение клюевской эпистолярии. Бросается, однако, в глаза, что все новопубликуемые тексты, восходящие к семейному архиву Кравченко, представляют собой машинописи (копии). Где же оригиналы? Ни о нынешнем их местонахождении, ни о их судьбе составитель ни словом не обмолвился.

Впервые появляется в печати и ряд других писем (А.Н. Тихонову, А.А. Рудаковой, Л.И. Раковскому и др.), а также — ряд документов, отнесенных к разделу “Деловые бумаги”, — заявления, договора и доверенности, заполненные поэтом типовые бланки или подписанные им акты и даже “Опись имущества и вещей...”, произведенная 20 февраля 1935 года комиссаром Аракчеевым (сам Клюев находился в это время в Сибири). Что ж! Новое всегда новое, и следовало бы приветствовать желание составителя, истово преданного своей теме, ввести в оборот найденные им или труднодоступные материалы, снабдив их к тому же подробным комментарием. Несколько лет тому назад в рецензии на созданный тем же творческим коллективом том поэзии Клюева мы, собственно, так и поступили[1]. Однако суровая проза вынуждает нас сосредоточиться в этот раз не на личных достоинствах трудолюбивого клюеведа, а на его компетентности и иных качествах.

Оговоримся: предметом нашей статьи-рецензии является исключительно работа В.П. Гарнина. Это вовсе не означает, что у нас нет претензий к вступительной статье. Напротив, основные ее положения, многократно заявленные автором, всегда вызывали у нас принципиальное несогласие. Апологетическая (в отношении Клюева) позиция А.И. Михайлова (“христианин и гражданин”, “поэт, мыслитель и пророк”, “вестник и выразитель творческих сил народа” и т. п.), нежелание видеть в литературном облике олонецкого барда игру и стилизацию (“...не является, однако, стилизацией, а происходит от самой жизни...”), утверждения о том, что Клюев — “народный” поэт, выходец “из самых глубин черносошной России”, — все эти представления о поэте, возвращающие нас к народничеству начала ХХ века, существенно искажают суть и смысл клюевского наследия.

Однако оценка Клюева в целом, разговор о генезисе, эволюции и месте поэта в русской литературе — все это, в конце концов, не более чем точка зрения. Поэтому, отказавшись от идейных дискуссий, сосредоточимся на конкретных суждениях и частностях, которые, как известно, тем и хороши, что их можно игнорировать, но нельзя опровергнуть.

Итак, по порядку.

1. Состав

Книга включает в себя, — предуведомляет читателя текст на авантитуле, — созданные Клюевым произведения: “...проникновенную прозу, насыщенную сочным образным языком <...> автобиографии-“жития”, оценки классиков и современников, раздумья о своей творческой судьбе как художника, статьи, рецензии, провидческие сны, исповедальные письма, деловые бумаги”.

В книге шесть разделов и “Приложения”.

Раздел первый под названием “Автобиографические штрихи” объединяет в себе известные ныне тексты, фрагменты и заметки. “Штрихи” представляют собой на самом деле весьма цельное и хорошо продуманное произведение (при жизни поэта было напечатано лишь несколько коротких отрывков), в котором Клюев, повествуя о себе, целенаправленно творил свой “миф”. Но это опять-таки — вопрос интерпретации. Отметим другое. Основные автобиографические фрагменты (“Из записей 1919 года”, “Праотцы”, “Гагарья судьбина” и др.) сохранились почти исключительно в записях, сделанных в 1920-е годы Н.И. Архиповым, близким другом поэта. Иными словами, это не авторизованный текст.

Последнее в еще большей степени относится ко второму разделу книги — “Записи разных лет: о себе и времени, классиках и современниках”. Здесь публикуются устные и разрозненные высказывания поэта 1922–1929 годов, также записанные Архиповым. Это своего рода речения, по-клюевски красочные и не лишенные подлинной выразительной силы. Они, безусловно, ценны как вспомогательный материал при изучении жизни и творчества Клюева, но признать их сочинениями олонецкого поэта при всем желании невозможно. Кому придет в голову включать в Собрание сочинений высказывания Гете, записанные Эккерманом, или суждения Льва Толстого из “Яснополянских записок” Маковецкого!

Сродни первым двум и третий раздел — “Сновидения”. Поэт любил рассказывать сны; их также записывал Н.И. Архипов (“редактировал” ли сам поэт архиповские записи и в какой степени — свидетельств не имеется). “Провидческие сны” Клюева, сохранившиеся в записи Архипова, — это опять-таки устные сказы поэта, явно не предназначавшиеся для печати. Но в них звучит его подлинный голос, литературная их основа — бесспорна. С известной натяжкой их можно рассматривать как “художественную прозу”. Зато вторая часть “Сновидений” — сны Клюева, записанные его московской знакомой Н.Ф. Садомовой (Христофоровой), — к его собственным сочинениям не имеет ни малейшего отношения. Даты “1931–1932”, проставленные составителем, относятся ко времени общения Клюева с Надеждой Федоровной. Тексты же записаны ею по памяти... тридцать и более лет спустя...

В разделе четвертом представлены сочинения Клюева в истинном смысле этого слова: его публицистика, критические статьи и рецензии, опубликованные в печати. Раздел, однако, не полон. Отсутствуют, например, интереснейшие театральные рецензии Клюева, помещенные в местной вытегорской газете; часть из них была атрибутирована и перепечатана С.И. Субботиным в 1984 году[2]. Почему рецензии и заметки 1911–1912 годов составитель счел достойными включения в книгу, а такого же рода тексты 1918–1923 годов отверг, — остается еще одной загадкой.

Пятый раздел книги — главный, ее “ядро”; он состоит из писем Клюева. Публикатор явно стремился здесь не к “возможной”, а к абсолютной полноте. Тем не менее за пределами книги — опять-таки неясно, по какой причине, — оказались: послание к Д.Н. Ломану, озаглавленное “Бисер малый от уст мужицких” (опубликовано в основной своей части В.А. Вдовиным // Филологические науки. 1964. № 1. С. 144); письмо и телеграмма к Н.И. Ильину (опубликованы Г. Маквеем // Н. Клюев. Сочинения. Т. 1. <Мюнхен,> 1969. С. 203–204); письмо к Ю.М. Соколову (опубликовано К.М. Азадовским // Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики. Л., 1986. С. 218); письмо к С.А. Венгерову (опубликовано К.М. Азадовским // Литературное обозрение. 1987. № 8. С. 102). О письмах, до настоящего времени не опубликованных, а потому оставшихся составителю неизвестными, речь, естественно, не идет.

Шестой раздел “Деловые бумаги”: договора, прошения, заявления, доверенности. В целом — любопытный биографический материал (частично неизвестный). Некоторые тексты совершенно поразительны и надолго сохранятся в памяти читателей (например, письмо “административно-ссыльного в Нарымский край”, обращенное во ВЦИК). Следовало ли, однако, включать в том “проникновенной прозы” тексты такого, например, содержания: “Прошу прикрепления меня к распределителю на Остоженке, право на которое я имею. Н. Клюев”?

Наконец, раздел “Приложения”. В него вошли: 1) тексты самого Клюева (предисловия поэта к сборникам своих стихотворений; 2) две беседы Клюева (с И.П. Брихничевым и Б. Лавровым), перепечатанные из дореволюционных периодических изданий; 3) материалы олонецких газет 1918–1920 годов, свидетельствующие о вступлении Клюева в партию большевиков и последующем его исключении. Не найдя ответа на вопрос, почему именно эти биографические материалы оказались достойными воспроизведения, ограничимся замечанием: в литературе, посвященной Клюеву, они давно известны.

2. Текстология. Источники. Датировки

“Все тексты, — указывает составитель, — приведены либо по автографам, либо по достоверным копиям, либо по прижизненным журнально-газетным публикациям” (с. 429). Это заявление (при всей размытости понятия “достоверная копия”) странным образом не вяжется с тем, что сказано на следующей странице: “...фиксируются все источники публикации текста вплоть до той публикации, в которой текст обозначен окончательным, полным” (курсив мой. — К.А.). Как же так? Если автографы и “копии” впервые появляются в “Словесном древе”, — это одно (“первопубликация”); если же они печатались до 2003 года (не самим Клюевым, разумеется, а исследователем-публикатором), — совершенно другое (повторная публикация).

Факт повторной публикации (републикации) — случай вполне заурядный. Однако для этого требуются веские причины: неверная атрибуция документа, публикация с большим количеством ошибок (случается, увы, нередко), пропуски в тексте и т. п. Каковы же мотивы в данном случае?

А никаких! Во всяком случае, оговоренных составителем книги!

Тогда остается вопрос: зачем, если имеется публикация, в которой текст “обозначен окончательным”, публиковать его вторично — “по автографам” или, согласно другой формуле, принятой составителем, “по беловому автографу”?

Ответ на самом деле прост: указав в отношении значительного числа публикуемых писем, что они печатаются “по беловому автографу”, да еще сославшись при этом на архивный источник (РГАЛИ, ИРЛИ и т. п.), Гарнин выступает как бы в роли первооткрывателя, однако делает это не открыто, а исподволь. Логика публикатора примерно такова: никто ведь не присваивает себе чужих заслуг! Написано же черным по белому: впервые опубликовано там-то и там-то! (Действительно: комментарий к каждому документу начинается, как и заявлено на с. 430, с информации о его предшествующей публикации — полной или частичной.) С юридической стороны все, кажется, чисто. На деле выходит по-другому. Читатель, и даже “поднаторевший”, воспринимает оформленный таким образом комментарий в ином свете: публиковаться-то оно, конечно, публиковалось, но, видимо, неполно, с пропусками, по каким-то сомнительным черновикам... Зато уж в этом издании все выверено “по беловому автографу”: не поленился, значит, исследователь еще раз сходить в архив, каждый документ изучил заново, выявил ошибки и недочеты предшественников, ну и переделал все набело!

Кстати, заявленный принцип “белового автографа” выдержан в книге все же не последовательно. Целый ряд клюевских писем (К.Ф. Некрасову, С.А. Клычкову, В.Н. Горбачевой и др.) печатается (так, в сущности, и полагается) по тексту их первой публикации. Чем объяснить эту непоследовательность? Простейшее объяснение, которое приходит в голову: видимо, публикатор в одних случаях “дошел до архива” и ознакомился с “беловыми автографами”, в других — нет.

Мы бы удовольствовались таким объяснением и даже готовы были бы приветствовать желание энтузиаста-публикатора перепроверить работу предшественников, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что Гарнин — вопреки им написанному — вовсе не обращался к архивным оригиналам. Так сказать, рука, начертавшая слова “по беловому автографу”, самого автографа-то и не касалась. Это относится, во всяком случае, к письмам Клюева Блоку (кстати, опубликованным в “Словесном древе” весьма новаторски: с изъятием всех стихотворных текстов, составляющих неотъемлемую часть писем). Письма Клюева к Блоку были полностью обнародованы нами в 1987 году[3]. Недавно, при подготовке нового издания тех же писем[4], они были заново сверены с оригиналами; при этом удалось выявить и устранить ряд мелких неточностей, восстановить пропуски, исправить слова, которые в первый раз были прочитаны нами неверно, и т. п.

Если сопоставить эти три издания, становится очевидным, что в “Словесном древе” сохранены практически все неточности, нами же некогда и допущенные. Вот некоторые из них. Письмо от октября — ноября 1908 года. Напечатано (в “Литературном наследстве” и “Словесном древе”): “Простите мне мою дерзость!” (с. 166). Надо: “Простите мою дерзость”. Напечатано (в обоих случаях): “...и носе за виноград сей...” (с. 166). Надо: “...и посети виноград сей...” (пример особенно яркий, ибо Клюев приводит слова 79-го псалма). Открытка от 16 мая 1908 года. Напечатано: “Будьте благожелательны...” (с. 168). Надо: “Будьте доброжелательны...” Открытка от 28 декабря 1908 года. Напечатано: “...эту открыточку...” (с. 175). Надо: “...эту открытку...” Открытка от 3 апреля 1909 года. Напечатано: “...несуразное...” (с. 178). Надо: “...несоуразное”. Письмо от 5 ноября 1910 года. Напечатано: “Все надежды на Вас...” (с. 188). Надо: “Вся надежда на Вас...” И т. д.

Нет, не по беловому автографу, а по публикации в “Литературном наследстве” (1987) печатал Гарнин письма Клюева к Блоку!

Отметим и другие несообразности. Письма Клюева к С.А. Гарину — “печатаются и датируются по копии (ИМЛИ)”. Казалось бы: зачем использовать копии (по ним еще в 1969 году печатал эти письма Г. Маквей), ежели доступны оригиналы (РГАЛИ. Ф. 146. Оп. 1. Ед. хр. 38)? В данном случае и следовало как раз печатать “по беловому автографу” (заодно и ошибок в клюевском тексте поубавилось бы!).

Подчас информация попросту искажена (намеренно или нет — судить не беремся). Так, в отношении письма № 4 сообщается, что ранее оно отрывочно приведено в нашей статье “Раннее творчество Клюева” (Русская литература. 1975. № 3), теперь же публикуется полностью и, само собой, по беловому автографу. Открой, читатель, с. 194 “Словесного древа” и с. 205 указанного журнала и сравни оба текста: совпадают слово в слово!

Письмо к С.М. Городецкому (№ 134) опубликовано нами (без нескольких заключительных строк)[5]; комментатор утверждает, что опубликован “отрывок”. Письмо к Андрею Белому (№ 175) опубликовано полностью С.И. Субботиным[6] (факт публикации не указан). “Второй сон”, записанный в 1960-е годы Н.Ф. Христофоровой, полностью опубликован С.И. Субботиным[7] (о чем также не сообщается).

Статья Клюева “В черные дни (Из письма крестьянина)” была опубликована в 1908 году анонимно. Чтобы установить ее принадлежность Клюеву, нам пришлось в свое время проделать достаточно скрупулезную исследовательскую работу[8]. В настоящее время авторство Клюева ни у кого не вызывает сомнений — настолько, что, републикуя клюевский текст, Гарнин не счел нужным упомянуть о его анонимном появлении в печати, проведенной нами атрибуции и т. д.

Теперь о датах, якобы установленных публикатором. Здесь та же картина: “Датируется по содержанию”, “Датируется по беловому автографу”, “Датируется по почтовому штемпелю...” Что скрывается за безликим “датируется”?! Вот, например, письмо от 25 октября 1936 года (№ 254): “Год установлен по содержанию”. Все правильно, следует только уточнить, кем установлен: С.И. Субботиным, первым публикатором этого документа[9]. Увы! Информация преподнесена так, что у читателя не остается сомнений: это В.П. Гарнин, изучив “историю вопроса”, сам установил дату. А как понять иначе?!

И наконец, — об аутентичности публикуемых текстов. Ограничившись сверкой двух первых прозаических фрагментов, включенных в книгу (с. 29–42), мы получили следующий результат: “Из записей 1919 года” — 12 искажений, опечаток, неточностей; “Гагарья судьбина” — 17.

3. Условные сокращения

Для чего вообще придуманы сокращения? Наивный вопрос. Естественно, для того, чтобы помочь читателю. Делается это также для экономии места, краткости, облегчения текста; иной раз двумя-тремя буквами можно заменить длинное многострочное наименование.

Мы привыкли к аббревиатурам, особенно в научных изданиях; они давно укоренились и стали привычными. В каждой области есть своя, так сказать, профессиональная семиотика. Не заглядывая в список условных сокращений, любой гуманитарий знает, что такое ИРЛИ или РГАЛИ. Создаются подчас и новые аббревиатуры; число их в иных изданиях бывает сравнительно велико.

Однако ни в одном научном историко-литературном издании не встречалось нам такого количества неудобочитаемых аббревиатур, как в “Словесном древе”. Видно, захваченный духом современности (ИНН, ЖКХ, ГИБДД и пр.), комментатор изобретает аббревиатуры фактически для всех предшествующих клюевских публикаций: ИзП, ИПЯ, КБК, КИР, НКС, ОКПП, ПЗ, ПКРЛ, СнНК, УИ, ШС... Книга и в этом плане — новаторская. Ни разгадать, ни запомнить эту тайнопись, пугающую глаз и ухо, право же, невозможно; вновь и вновь приходится обращаться за расшифровкой на с. 430–435. Здесь мы узнаем, что ЛЯ, например, — это “лед” и “яхонт” (название статьи А. И. Михайлова “Лед и яхонт любимых зрачков”); ПЯ — “Письма к А. Яр-Кравченко” (публ. Т.А. Кравченко); КИР — “Красотой искупится радость” (публ. А. И. Михайлова); ОПИК — “От поэзии “избяного космоса” к письмам из Сибири” (публ. А.И. Михайлова). Есть, среди прочего, и ПНЗ — “Простите. Не забывайте”. Общее число аббревиатур — 84!

4. Примечания

За многими из них угадываются длительные и многотрудные разыскания. Клюев — автор “цитатный”, и выявление скрытых текстов — нелегкая доля комментатора его сочинений. К числу несомненных удач Гарнина отнесем расшифровку выражений “тропа Батыева” (источник — рассказ П.И. Мельникова-Печерского “Гриша”) и “золотой рычаг вселенной” в статье “С родного берега” (источник — стихотворение Верхарна “Кузнец” в переводе Брюсова).

Примечания, предложенные комментатором, подробны, подчас — пространны, а подчас — перегружены сведениями, которых вряд ли ждет современный читатель. Так, Гарнин не считает лишним напомнить о том, что творениям Андрея Рублева “присущи глубокая человечность, возвышенная одухотворенность образов и совершенство формы” (с. 435); что “Данте Алигьери <...> оказал большое влияние на развитие европейской культуры” (с. 470). Или же — сообщить читателям, накрепко забывшим школьную программу и не ведающим о существовании Литературной энциклопедии, некоторые сведения о русских поэтах, например, о Фете: “Поэт, чл.-кор. Петербургской АН. Насыщенные конкретными приметами картины природы, мимолетные настроения человеческой души, музыкальность <...> Многие стихи положены на музыку” (с. 475); о Некрасове: “Изображал народную жизнь — повседневный быт городских низов, крестьянские будни, женскую долю. Гражданская, демократическая поэзия...” (с. 486); о Тютчеве: “Его духовно-напряженная философская поэзия передает трагическое ощущение противоречий бытия” (с. 486); о Надсоне: “В лирике отразились скорбь честного интеллигента, сочувствие “страдающему брату”” (c. 529).

Странное впечатление производит окраска (не побоимся сказать: идейная) некоторых примечаний. О замшелых ярлыках советского времени напоминает, к примеру, оценка романа Арцыбашева “Санин”, в котором — это сообщается в 2003 году! — отразились “характерные для эпохи реакции проповедь аморализма, сексуальной распущенности и отвращение к общественным идеалам” (с. 496; источник — том КЛЭ, выпущенный в 1962 году!). Из того же источника почерпнуты сведения о Н.Н. Никитине: “Главные его темы — борьба с интервентами и героика социалистического строительства” (с. 473; цитата не полная: комментатор целомудренно опускает два слова из КЛЭ: “...борьба советского народа с интервентами...”). Свежо воспринимается и такая фраза (о Вс. Иванове): “Изобразил народ, отстаивающий завоевания революции” (с. 473).

Отдельный культурный пласт, существеннейший для понимания Клюева (и, стало быть, отдельный труд для комментатора), — многочисленные библейские цитаты и парафразы в его стихах и прозе, использование им богослужебных и молитвенных текстов и т. п. Но что в данном случае говорить об уровне комментария, если даже Священное Писание цитируется с ошибками, а объяснения, необходимые большинству читателей, упрятаны в специальные термины греческого происхождения (“икосы”, “ирмосы” и т. д.), почерпнутые из богословских источников и богослужебных книг! Обязанность комментатора — разъяснять, а не усложнять. Много ли, однако, скажет среднему читателю слово “ексапостиларий”, приведенное в качестве объяснения? Ведь это слово само по себе требует комментария!

В письме к Н.Ф. Христофоровой (№ 254) Клюев восклицает: “Но как ветром с какой-то ароматной Вифаиды пахнет иногда в душу цитра златая...” Комментатор подправляет поэта: “Виф<c>аида”; и поясняет: “Название двух городов на западном и восточном берегу Галилейского озера”. Не знаем, помнил ли Клюев о “двух городах”, ибо в данном случае имел в виду совсем другое: Фиваиду, область в древнем Египте (столица — Фивы). В России же, что следовало учесть комментатору, бытовало выражение “Северная Фиваида” — ср. название книги Андрея Муравьева “Русская Фиваида на Севере” (первое изд.: СПб., 1855), в которой автор описывает святые места Белозерского края.

Сомнительные, а то и просто неверные сведения, вообще говоря, не редкость в “Словесном древе”. В 1913 году Клюев пытался — через С.А. Гарина — обратиться к некоему Н.А. Шахову со своей “нуждой” и попросить у него 300–400 рублей (сумма для того времени немалая). Шахов Николай Александрович, читаем на с. 540, “помощник присяжного поверенного, член Петроградской купеческой управы, юрисконсульт Петроградского купеческого общества взаимного кредита”. Попутно сообщается, что помощник присяжного поверенного был другом писателя С.А. Гарина и даже “оказывал материальную помощь революционерам-эмигрантам” (уж не из кассы ли Общества взаимного кредита?!). В действительности Клюев просил обратиться к Николаю Александровичу Шахову, калужскому помещику, владельцу громадного состояния, меценату, благотворителю, учредителю стипендий и т. д. (см. о нем: Султанов С. Шахов // Утро России (Москва). 1913. № 46. 24 февр. С. 4; № 52. 3 марта. С. 3).

Надпись Айседоры Дункан на фотографии, подаренной Клюеву (“To Cliuev from Isidora”), переведена на русский язык следующим образом: “Клюеву от Изадоры” (с. 575). Попутно сообщается, что Клюев “гостил” у Дункан в Москве (“...гощу у нее по-царски”, — писал Клюев Н. И. Архипову 2 ноября 1923 года, имея в виду угощение, а не проживание).

Помимо ошибок — явные небрежности. Если в справках о Г.В. Адамовиче, М.П. Арцыбашеве, К.Д. Бальмонте, Н.А. Бердяеве, С.Н. Булгакове, Д.Д. Бурлюке, А.А. Вырубовой, А.И. Деникине, Н.П. Карабчевском, П.А. Мансурове, Д.С. Мережковском, Н.В. Плевицкой, А.М. Ремизове, А.В. Руманове, В.Ф. Ходасевиче упоминается (что справедливо) факт эмиграции, почему же об этом умалчивается в отношении И.А. Бунина, Г.Д. Гребенщикова, Е.М. Добролюбовой, З.Н. Гиппиус, Игоря Северянина и др.?

Если указан (что в равной степени справедливо) факт репрессии в отношении Н.И. Архипова, В.А. Баталина, А.С. Бубнова, П.Н. Васильева, Я.П. Гребенщикова, И.М. Гронского, М.И. Дарской, Е.П. Иванова, Р.С. Ильина, В.Т. Кириллова, С.А. Клычкова, В.В. Князева, П.П. Крючкова, О.Э. Мандельштама, П.Н. Медведева, С.Е. Нельдихена, Б.А. Пильняка, Д.Д. Плетнева, М.А. Спиридоновой и даже сотрудников НКВД Мартона и Шиварова, почему он отсутствует в справках об А.И. Анисимове, А.К. Воронском, Г.А. Вяткине, А.А. Ганине, И.И. Ионове, П.И. Карпове, И.Х. Озерове, С.М. Соловьеве, Г.Э. Сорокине, Н.К. Печковском, Е.М. Тагер, М.А. Фромане, А.Б. Халатове, Н.Н. Шульговском, Ю.И. Юркуне?

В справке о Н.Г. Львовой следовало добавить — “покончила с собой”; в справке о З.Н. Райх — “убита при невыясненных обстоятельствах”; в справке о Н.А. Минхе — “знакомый Клюева, автор воспоминаний о поэте”; в справке о М.В. Аверьянове — “издавший в 1916 году первый стихотворный сб. Есенина “Радуница” и сб. Клюева “Мирские думы””.

Павел Сергеевич Сухотин — не “историк литературы”, а поэт, беллетрист, переводчик; умер не в 1955 году, а в 1935-м! Настоящая фамилия поэтессы Глафиры Галиной — Ринкс (а не Ринке); родилась в 1870 году (а не в 1873-м).

“Зверь из бездны” — не “намек на рассказ Л.Н. Андреева” (с. 497), а прямая цитата из Откровения (11, 7): “...зверь, выходящий из бездны, сразится с ними...”; книга Метерлинка называется “Сокровище (а не “сокровища”!) смиренных”; канал Круштейна с 1991 года — Адмиралтейский канал; стихотворение Клюева “Александр Добролюбов — пречистая свеченька” (а не “свечечка”!). Но это уже, разумеется, — мелочи, перечень которых можно при желании продолжить.

И напоследок: итоговое произведение Клюева, над которым он работал до ареста, называется “Песнь о Великой Матери”. Все, кто соприкасался с творчеством Клюева, хорошо знают, какой особый, почти сакральный смысл вкладывал поэт в слова “родина”, “мать”, “Россия”... Как может любитель и знаток Клюева писать их с маленькой буквы (с. 453, 598 и 621), да еще понижать заглавные буквы в письме самого поэта (В.Н. Горбачевой, от 25 июля 1935 года) — этого мы уразуметь не в силах! Тем более, что в письме к Анатолию Яр-Кравченко от 18 мая 1933 года (впервые публикуемом в “Словесном древе”) Клюев сам ужасается неверному написанию заголовка этого произведения: “Мне легче умереть было бы с голоду, чем публиковать или распространять в перепечатках “Песню”, а не великую “Песнь”. Исправь, если можно, эту страшную вывеску” (с. 298).

5. Стилистика

Жанр комментирования предполагает свою стилистику, давно сложившуюся в науке, хотя и весьма подвижную. Стиль, как известно, — материя тонкая, он зиждется на внутренней культуре, некоем особом “слухе” (Клюев сказал бы — “зрении”). А потому, не затевая вкусового спора, процитируем на выбор:

“...Эпистолярное наследие Николая Клюева, созданное им в период сибирской ссылки” (с. 430);

Иоанн Креститель <...> Явился на р. Иордан, проповедуя крещение покаяния во оставление грехов” (с. 445);

Брихничев <...> участник атеистических кампаний по избиению, по сути дела, лежащей Церкви...” (с. 446);

Сион — священная гора <...> где, по Библии, была резиденция Давида...” (c. 448—449);

Рождественский Всеволод Александрович <...> перешел к стихам классической формы и классическим темам, менявшимся вслед времени” (с. 477);

Лассаль Фердинанд <...> немецкий мелкобуржуазный социалист” (с. 484);

“Учредительное собрание <...> было распущено декретом ВЦИК за отказ признать декреты Советской власти” (с. 504);

“...Ева, жена Адама... <...> Вкусив от запрещенного плода, она склонила к тому же и Адама” (с. 504);

Луначарский Анатолий Васильевич <...> По условиям того времени был довольно либеральным” (с. 568);

 “Яр-Кравченко <...> Клюев ему посвятил большую часть созданных ст-ний, написанных в 1930-е гг.” (с. 582);

Крейцерова соната <...> посвящена теме чувственной любви, борьбе с плотью, моральной распущенности и фальши современного брака” (с. 601);

“...отображает “Русских женщин” декабристов... — Намек на жен и возлюбленных декабристов из поэмы Н. А. Некрасова...” (с. 603);

Ревекка <...> получила Божественное откровение относительно будущего своих детей, которое сложилось благоприятно” (с. 616);

“...богоискательство — религиозно-философское течение, возникшее в начале ХХ в. в Петербурге. В него, кроме Булгакова и Бердяева, вошли Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, Д.В. Философов, Н.М. Минский и др.” (с. 641).

6. Словарь местных, старинных и редко употребляющихся слов

В их числе оказались: архангел, бобрик (стрижка бобриком), воззриться (всмотреться), геенский, драчена, ибис (птица), карма, киноварь, кондовый, кондор (птица), куща, ладан, обедня, отверстый, погост, похерить, полымя, складень, тать, тщание, фефёла, чресла, шлях, эзотерический.

Кроме того, к “местным” и “старинным” отнесены: гора Елеон, птица Сирин и даже монада Лейбница. Попутно можно узнать, что выражение “под микитки” означает “в пах”, а “ристалище” — не что иное, как “площадь для представлений”.

Хочется все-таки спросить: кто он, этот гипотетический читатель, к которому обращается комментатор “Словесного древа”? Чем глубже погружаешься в солидный труд В. П. Гарнина, тем загадочнее выглядит эта фигура. Он (читатель) удовлетворенно кивает головой, прочитав слово “ексапостиларий”, зато не имеет ни малейшего представления о роли Данте в мировой культуре и прямо-таки застывает в недоумении перед словами “воззриться” и “похерить”, “геенский” и “карма”, “кожанка” и “драчена”!

7. Указатель имен

Кого здесь только не встретишь! И реальные, и мифологические, и литературные персонажи — все тут. И Анна Исаевна (томская хозяйка Клюева), и дядя Пеша (лицо неопознанное), и Норма, героиня одноименной оперы Беллини, и архангел Михаил, и прародители Адам и Ева, Авраам, Авель, Каин, пророк Даниил, евангелисты и все прочие, кто занесен в святцы. Не забыты ни Магомет, ни Сакья-Муни (Шакьямуни), ни русские народные святые, повсеместно и местно чтимые (Власий — “коровий бог”, преподобный Герман, инок Савватий). То-то радость гипотетическому читателю! Нет, мы вовсе не против собственных имен, от Мельхиседека до дяди Пеши, но почему бы не выделить их в отдельный указатель — так и поступает обычно автор-составитель, если полагает нужным свести воедино мифологические, библейские и прочие имена такого рода.

Проявилась в Именном указателе и склонность составителя к загадочным аббревиатурам. Вот, например: “Феодор, св. стр.”. Обратившись к тексту, можно понять: имеется в виду “строитель Феодор”, клюевский персонаж (возможно, реальный, но кто и когда канонизировал соловецкого зодчего?!). Попали в Указатель и придуманные Клюевым Трошка Синебрюхов и Федор Журавль; и даже... нераскрытые псевдонимы (“Коммунист С.”). Иоанна Матвеевна, жена Брюсова, фигурирует в Указателе как “Ж. (И.) М. Брюсова” — не удивительно: ведь письмо 49 обращено к И. М. Брюсовой, а письмо 108 — к Ж. М. Брюсовой.

Сиротливо выглядят в Указателе драматурги Азров и Мирович. Упомянутые в тексте без имени-отчества, они и здесь остались безымянными: ни для одного не нашлось инициалов. В действительности мы имеем дело — в обоих случаях — с псевдонимами, которые следовало бы раскрыть еще в комментарии: А.А. Азров (Мазуров) и Е.А. Мирович (Дунаев). То же случилось и с редактором “Биржевых ведомостей” <В.А.> Бонди. Другая странность — с фамилией Кореневы. Написано: “Кореневы, см. Корины А.Д. и П.Д.” Смотрим: нет Кориных — ни того, ни другого!

Народное именование Егорий сопроводило в Именном указателе не только Георгия Победоносца, но и великого князя Георгия Александровича. Графы А.А. Голенищев-Кутузов и А.К. Толстой лишились (как и в примечаниях) своего графского достоинства. А итальянский композитор Винченцо Беллини, попавший в клюевское окружение, вообще русифицировался и стал именоваться В. Беллинин.

Вышеизложенное — далеко не полный перечень тех несуразностей, неточностей и недоразумений, коими изобилует “Словесное древо”. В изучение Клюева эта книга вносит невообразимую путаницу. Тексты искажены, опубликованы с ошибками; включены тексты случайные, сомнительные, а то и попросту не имеющие отношения к прозе Клюева; отсутствует ряд подлинных текстов. Вдобавок — профессиональная беспомощность комментатора, пытающегося выдать себя за первооткрывателя — публикатора “беловых автографов”.

Ошибки или опечатки неизбежны, они встречаются во многих (подчас серьезных) филологических работах. Менее всего мы склонны упрекать публикатора за отдельные мелкие неточности. С кем не случается! Однако тот общий уровень, на котором выполнена рецензируемая книга, подводит нас к принципиальному разговору о дилетантстве и дилетантах, заполонивших сегодня в России науку, издательское дело, книжный рынок. Речь не об отдельных просчетах — обо всей “системе”. Создается впечатление, что профессионализм (научный и издательский), эрудиция и культура, этический кодекс ученого-исследователя выплеснуты из академической купели; в нее же устремились потоки нелепицы, “беловых автографов”, Фиваид-Вифсаид, “завоеваний революции” и пояснений вроде “крещение покаяния во оставление грехов” — все то, что нашло себе надежное прибежище на страницах “Словесного древа”.

Клюев Н.А. Словесное древо. Проза / Вступ. стат. А.И. Михайлова; сост., подготовка текста и примеч. В.П. Гарнина. СПб.: ООО “Издательство “Росток”, 2003. 688 с.

Вопросы литературы. 2004. №5.
http://magazines.russ.ru/voplit/2004/5/aza18.html
 


 

[1] См.: Клюев Н.А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисл. Н.Н. Скатова, вступ. стат. А.И. Михайлова; подготовка текста и примеч. В.П. Гарнина. СПб.: Изд. Русского Христианского гуманитарного института, 1999. 1071 с. Рецензию см.: Новая русская книга. 2000. № 1. С. 27–29.

[2] См.: Русская литература. 1984. № 4.

[3] См.: Литературное наследство. 1987. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 427–523.

[4] Клюев Н. Письма к Александру Блоку 1907–1915 / Публ., вводная стат. и коммент. К.М. Азадовского. М.: Прогресс-Плеяда, 2003.

[5] Азадовский К. Жизнь Николая Клюева. Документальное повествование. СПб.: Звезда, 2002. С. 176–177. Книга была известна В. Гарнину — он ссылается на нее по другому поводу на с. 564.

[6] Субботин С.И. Андрей Белый и Николай Клюев. К истории творческих взаимоотношений // Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М.: Советский писатель, 1988. С. 403.

[7] Новый мир. 1988. № 8. С. 191.

[8] См.: Азадовский К. Раннее творчество Н.А. Клюева (Новые материалы) // Русская литература. 1975. № 3. С. 200–201.

[9] Новый мир. 1988. № 8. С. 196–197.