содержание • хроника сайта • указатель произведений
о нас • авторы • contents • наши ссылки
 

С.ГЕДРОЙЦ

Николай Клюев. Словесное древо. Проза. / Вступ. статья А. И. Михайлова; сост., подготовка текста и примеч. В. П. Гарнина. — СПб.: ООО “Издательство “Росток”, 2003.

Эта работа посвящается светлой памяти Фриды Наумовны Авруниной

Книга — как бы сказать? — неизбежная. Что ее до сих пор не было — неприлично. Клюева убили в 37-м, реабилитировали в 60-м, за границей переиздали в 69-м, у нас (“Библиотека поэта”, Малая серия) — в 77-м. Первая книга о нем (К. М. Азадовского) вышла, если не ошибаюсь, в 90-м. Продолжительность пауз впечатляет. Советская власть — советской властью (Клюев, кстати, с нею не враждовал), но надо так полагать, что и конкретно в ее филологии кто-то бодро старался: без устали трамбовали несуществующую могилу поэта заподлицо.

Впрочем — такая уж это была наука. Развивалась по плану. Прозу Тютчева, например, так и не удосужилась издать.

Ну, хоть Клюева коснулась крылом посмертная справедливость. Это приятно. Тем более, что том получился опрятный, солидный; составлен тщательно; комментарии к текстам — дельные, с очень трезвым взглядом на эрудицию читателя; бумага офсетная; на переплете — отличный фотопортрет. Так что денежки федеральной программы “Культура России” потрачены с толком.

И работа над новыми диссертациями о Клюеве отныне удобней.

Человеку же не научному эта книга доставит переживания не простые. Начать с того, что собственно прозы Клюев не писал, и тексты тут собраны по принципу мсье Журдена: всё, что не стихи. То есть предисловия, анкеты, автобиографические заметки, рецензии, статьи, заявления; высказывания, записанные слушателем; той же руки — пересказы сновидений; ну, и, разумеется, письма, главное — письма. Их 262, и многие напечатаны впервые.

Житейский интерес представляют кой-какие мемуарные обрывки — точнее, сплетни из первых рук (например, про Есенина); некоторую художественную ценность — статьи начала двадцатых в уездной компечати. Все остальное важное сосредоточено, без сомнения, в письмах.

Но что-то мешает их читать, обсуждать, оценивать. Что-то скрежещет в так называемой душе. Полагаю — так называемая совесть.

Не знаю, как объяснить. Вообще-то чтение чужих писем — занятие для современных людей вполне привычное. Филология, история и полиция последние полтора века на том и стоят, что плюют на тайну переписки. Соответственно, всякий, кто вздумал нравиться публике, должен заранее ожидать неотразимой атаки с тыла. Кто-кто, а Клюев это понимал. Вдохновенно обрабатывал мозги потенциальных биографов первосортной сахарной пудрой. Фантазер и эстет, утонченный стилизатор, он, конечно, сумел бы — оставь его судьба хоть ненадолго в покое, — не хуже Ахматовой сумел бы достроить себе миф и запереться в нем, и поднять мост, и втянуть лестницу.

Но гражданская смерть застала его врасплох, в полной личной разрухе. А в промежутке между нею и расстрелом он копошился беспомощней жука, пришпиленного булавкой к доске. И в силу этих обстоятельств (и других, помельче) до нас дошли как бы три цикла клюевских писем, — а литературе, я думаю, причитается только один.

Только один, первый: к Блоку, Брюсову, Есенину и другим славным сочинителям; молодой задор, каллиграфический слог, политес и гипноз, и тактика, и экономика тоже. Чудные цитаты так и просятся в монографию про закат Серебряного века.

Второй (30-е годы) — письма к художнику Яр-Кравченко; многие, между прочим, были впервые опубликованы как раз в “Звезде” более десяти лет назад. Это — задыхающийся бред мучительной страсти; читать его — все равно что подглядывать за самоубийцей: так же страшно и, по-моему, не более простительно. Себя не обманешь: догадайся безумный отправитель, что на планете Земля находится помимо адресата кто-то еще, — не было бы этих “текстов”. Нечего, значит, и лезть.

Наконец — письма из Сибири. Слёзные, болезные. О рублях, дровах, вшах, лишаях, о лохмотьях. Про голод, холод — и все равно про какую-то надежду. Тут у читателя роль другая, но тоже постыдная: наблюдай подробно, как человека казнят. Смотри, что в силах он вытерпеть. Примечай, какой свет держится у него на лице. Как и впрямь стал перед окончательной погибелью похож голосом на протопопа Аввакума. Как в наготе крайнего унижения остался незлобив и одухотворен... Восхищайся и сострадай. Содрогайся от старческой, от нищенской, от юродской патетики... Но кто ты такой, чтобы жалеть того, кто больше тебя?

“Подумай об этом, брат мой, когда садишься за тарелку душистого домашнего супа, пьешь чай с белым хлебом! Вспомни обо мне в этот час — о несчастном — бездомном старике-поэте, лицезрение которого заставляет содрогнуться даже приученных к адским картинам человеческого горя спецпереселенцев”.

Да уж: кто прочитал — не забудет.

“Звезда”, 2003, №10.
http://magazines.russ.ru/zvezda/2003/10/gedr.html