Г.С. СИТЬКО

Орнамент как основа космологической системы в поэме Николая Клюева «Белая Индия». Возможность истолкования

«Белая Индия» — одно из самых загадочных произведений Клюева. Действительно, нить повествования столько раз проходит через время и пространство, из глубин в выси, из сакрального в обыденное, из дольнего в горнее, из божественного в человеческое, что читатель путается в этой пряже и уже не знает, на каком небе он находится. С первых же строк начинаются неясности:

На дне всех миров, океанов и гор
Хоронится сказка — алмазный узор,
Земли талисман, что Всевышний носил
И в Глуби Глубин, наклонясь, обронил.

«Белая Индия»[1]

То, вокруг чего разворачивается повествование, — нечто бесконечно малое, но бесконечно важное, что упало с «Всевышнего» в «Глуби Глубин», «на дно всех миров, океанов и гор...». Кстати, что может значить выражение «дно горы»? Простой ли это оксюморон, единство противоположностей, часто декларируемое в библейских и апокрифических текстах? Или это — кратер вулкана, ведущий к обиталищу огненного змея — древнего бога Преисподней?

«Алмазный узор»... Заметьте, не убор, как напрашивается по звучанию, а именно «узор». Узор из алмазов? Или та самая кристаллическая структура, которая и отличает прозрачный и твердый, почти вечный драгоценный камень от простого черного угля? Одновременно это — «сказка», то есть словесный узор. В древней и новой литературе слово часто соотносится с вязью, узором, нательными украшениями, в частности с узором из камней («плетение словес», «Вертоград духовный», «венок сонетов», «Четки» и др.)

Третье определение, которое появляется уже в третьей строке и в одной только первой строфе повторяется два раза, — «талисман». Почему же «талисман земли» носит Всевышний, которого не нужно ни от кого и ни от чего «хранить»? Ответ появляется в пятой строке:

За ладанкой павий летал Гавриил...

«Белая Индия» 307

Итак, четвертое определение конкретизирует «земли талисман» в «ладанку», «ладанку Божью», как уточняется в начале пятой строфы. Кажется, кое-что проясняется. Ладанка — это «сумочка с ладаном или какой-либо святыней, носимая вместе с крестом на шее»[2]. В нее клали иконки (изображения), части мощей святых, а иногда — текст с молитвой. Последнее двустишие строфы:

Увы! Схоронился «в нигде» талисман,
Как Господа сердце — немолчный таран!..

«Белая Индия» 307

подводит некоторый итог. Где-то — «в нигде», «в Глуби Глубин», «на дне всех миров, океанов и гор», хранится ладанка, где зашит «алмазный узор» — часть Божественной Силы, некий изначальный текст, словесный орнамент, несущий информацию о строении мира и задающий ритм, по которому существует все Сущее, сопоставимый по значению с сердцем Господа.

Итак, узор, орнамент (по Мандельштаму: «Орнамент строфичен. Узор — строчковат»[3]) положен в основу бытия.

Космогоническая организация пространства и времени здесь тоже весьма запутаны. В первой строфе явно проступает геоцентрическая картина мироздания:

Обшарили адский кромешный сундук
И в Смерть открывали убийственный люк,
У Времени-скряги искали в часах,
У Месяца в ухе, у Солнца в зубах…

«Белая Индия» 307

(Солнце и Луна выступают наряду с такими абсолютными величинами, как Время и Смерть). Но уже первая строчка второй строфы:

Земля — Саваофовых брашен кроха,
Где люди ютятся средь терний и мха,
Нашла потеряшку и в косу вплела,
И стало Безвестное — Жизнью Села.

«Белая Индия» 307

предполагает знание современных автору представлений о бесконечности Вселенной, а может, и древней концепции множественности миров.

	Спас Нерукотворный. Икона, музей им. Андрея Рублева. Москва, 3-я четв. 14 в. http://www.all-photo.ru

В пользу гностической модели говорит и то, что автор разделяет «Смерть», «Ад» и «нигде», а также то, что этим «нигде», «дном» практически оказывается сама Земля. К тому же, бесценным «талисманом», сакрализующим и осмысливающим земное бытие, она овладевает как бы случайно, «незаконно», почти что обманом (вспомним предание о том, как София, не спросив разрешения у высших сил, создает чудовище — Архонта, и о творении им, в свою очередь, земного Адама). По-видимому, не осознавая всю ценность «потеряшки»,

Земля вплетает ее в свою косу, чем окончательно перепутывает сакральное с обыденным, волю Всевышнего Бога и языческую бытовую магию (плетенка — распространенный вид орнамента, распущенные женские волосы — древний символ дождя).

Именно это, очевидно, дает автору моральное право антропоморфировать и обожествлять в третьей и четвертой строфах земное пространство и прилегающее к нему «нижнее небо», соотнося их с ликом Спасителя, хотя сам Христос говорил о земле только как о «подножии ног» Господних, а о небе — как о «престоле» Его, то есть Лицо Бога столь неизмеримо высоко, что человек земной Его видеть не может, да и не должен (так Моисей в Исходе мог видеть Бога только со спины):

Земная морщина — пригорков мозоли,
За потною пашней — дубленое поле,
За полем лесок, словно зубья гребней, —
Запуталась тучка меж рбых ветвей,
И небо — Микулов бороздчатый глаз
Смежает ресницы — потемочный сказ...
<…>
В потемки деревня — Христова брада...
<…>
Ночная деревня — преддверие Уст…

«Белая Индия» 308-309

Впрочем, когда Клюев в первой строфе говорит о Всевышнем, имея в виду Бога-Отца или Бога Триединого, он вполне корректен, и в антропоморфизации как бы останавливается на полпути. Так, Всевышний носит «талисман», но где, в чем — не уточняется; наклоняется, но не говорится, что именно наклоняет и зачем. Правда, вызывает некоторое недоумение, что Всесильный мог что-то потерять и не найти, не большее, однако, чем вызывал у гностиков тот факт, что Всевидящий не заметил Адама, спрятавшегося за деревом.

Поиски «Безвестного» там, где обычно прячут или носят золото, серебро и драгоценные камни — в сундуке, в подземелье, в часах, в ухе, в зубах, на груди (возле сердца), — оказываются безрезультатными, пока на земле не проявляется Лик Спасителя, явившегося во плоти и потому могущего быть изображенным на иконах (одно из значений слова «лик» — народ). Очевидно, верхняя часть лица — глаза и волосы — соотносятся с «ближним небом», а нижняя — брада и уста — собственно с землей. И, если брать за образец икону «Спаса Нерукотворного», то в нижней ее части, в этой самой «Глуби», изображены пряди волос, действительно сплетающие на другой иконе — «Господь Вседержитель» — в косу, в которую и могло быть вплетено «Безвестное».

Вернемся на секунду ко второй, самой короткой строфе. Первое двустишие немногословно, но красноречиво говорит о малости и заброшенности земли (эти слова согласуются с фразой из православной службы — «Землю имам мати и кал отца»), однако третья строка образует естественный переход к третьей и четвертой строфе, где, с приобретением «потеряшки», земля, вроде бы не сдвигаясь с места, выходит на высший, сакральный план телесного единения с Богом.

	Господь Иисус Христос-Вседержитель. Икона, 1497. Всесоюзный научно-исследовательский институт реставрации.

Теперь мы можем сделать некоторые выводы о том, что же декларировал автор в своем стихотворении. «Жизнь Села» имеет в своей основе божественный талисман — вплетенный в обыденность словесный или изобразительный орнамент, который постороннему может показаться простым украшением, но который охраняет, связывает, организует, а главное — сакрализует не только ее, но и всю землю, дает возможность посвященному или просто чистому сердцем человеку мгновенно перейти из дольнего в горний мир:

Сократ и Будда, Зороастр и Толстой,
Как жилы, стучатся в тележный покой.
Впусти их раздумьем — и въявь обретешь
Ковригу Вселенной и Месячный Нож…
<…>
И бабка Маланья, всем ранам сестра,
Повышла бы в поле ясней серебра
Навстречу Престолам, Началам, Властям…
<…>
К ушам прикормить бы зиждительный Звук,
Что вяжет, как нитью, слезинку с луной…

«Белая Индия» 308-309

Именно эта нить, уходящая в небо, и образует ту «бабкину пряжу», которая в шестой строфе через все лабиринты орнамента ведет героя к изначальному.

К сожалению, объем работы позволил нам показать только некоторые аспекты орнаментальности в этой поэме. Однако взгляд автора на роль орнамента в жизни и в поэзии кажется достаточно очевидным.

Опубликовано в:

Ситько Г. Орнамент как основа космологической системы в поэме Николая Клюева “Белая Индия”. Возможность истолкования // Мова і культура. — Київ, 2000. — Вип. 1, т. IV. Л-Я. Мова і художня творчость. — С. 184-187.

Полностью поэма Николая Клюева “Белая Индия” (“На дне всех миров, океанов и гор...”) опубликована в рубрике “Тексты” .