О.В. ПАШКО

Образ гуся в творчестве Николая Клюева

(к анализу орнитологического кода)

К теме, связанной с анализом образов птиц в творчестве Николая Клюева, обращались многие. Мы же в этой статье подробнее остановимся, во-первых, на характеристике гуся (гусыни), во-вторых, рассмотрим в связи с этим мотивные комплексы клюевского орнитологического кода. В ходе работы мною было обнаружено действительно огромное количество птиц — 98 наименований, включая сказочных (список отдельно приводится в конце работы). Уже такой обширный материал свидетельствует о важности данного аспекта при изучения поэтики Николая Клюева.

В связи с образом гуся проявляется характерный для поэтики Клюева антропологический код. Многократно в стихотворениях мы встречаем отождествление женщины и птицы, в частности гусыни, например: “гусыня-мать” “Песнь о Великой Матери” [1] , или в “Плаче о Сергее Есенине” мать поет песню: “Ты, гусыня белая, / Что сегодня делала? <...> На гусенышке пушок, / Тега мальчик-кудряшок” 660 [2] , и даже “гумно — гусыня матерая”, “матка созвучий” «Статья в широченных “Известиях”...» 464. Подобные отождествления лежат в русле фольклорной традиции. Сравнение человека и птицы широко распространено в свадебных песнях, где птичьими символами девушки чаще всего являются ласточка, утка, голубка, лебедь, перепелка, а мужчины — сокол, ястреб, орел, воробей, соловей, селезень [3] .

Теперь рассмотрим, с каким же частями тела связывается гусь. Во-первых, с глазами: «Резчик Олёха — лесное чудо, / Глаза — два гуся, надгубье рудо, / Повысек птицу с лицом девичьим, / Уста закляты потайным кличем. <…> Заполовели у древа щеки, / И голос хлябкий, как плеск осоки, / Резчик учуял: “Я — Алконост, / Из глаз гусиных напьюся слез!”» “Погорельщина” 671. Причем мы обнаруживаем следующий мотив — птица пьет слезы из глаз. Как известно, в христианских текстах широко используется такой троп, как омыться слезами, очиститься через плач, слезная молитва. Автор древнерусского трактата XVII века “О человечестем естестве. О видимем и невидимем” пропел плачу настоящую хвалу: “Плачь лукавыя мысли прогоняет. <…> плачь греховныя похоти отсекает. <…> плачь добродетели исправляет. <…> плачь доброумие вводит. <…> плачь душу облегчает к высоте. <…> плачь греху искоренение. <…> плачь души очищение — роса бо есть небесная и капля дождевная в душевныя плоды” [4] . Важно указать и на один скопческий стих, в котором следующим образом характеризуется сманенная из рая птица: “Из очей слез реки лейте: / Птицу райскую лелейте! / Птица любит слезы пить, / И научит вас как жить, / Как живому Богу служить, / На земле жить не тужить, / Хоть головушку сложить, / Да отцу верно послужить, / Верным праведным угодить, / Свою душу украсить…” [5] .

Также находится гусь в сердце [6] : “Ему открыт рецепт искусный, / Как в сердце разводить гусей” “Песнь о Великой Матери” 801-803. А сердце, как известно, является вместилищем души, которая традиционно предстает в облике птицы. Приведем примеры, иллюстрирующие тождество гуся и души применительно к клюевскому тексту: “Иль на отход души блаженной, / Чтоб гусем или чайкой пенной / Летела чистая к Николе, / Опосле в сельдяное поле / Отведать рыбки да икрицы...” “Песнь о Великой Матери” 782, “Потянуло душу, как гуся, / В голубой полудённый край; / Там Микола и Светлый Исусе / Уготовят пшеничный рай!” “Оттого в глазах моих просинь…” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 297, “Покойные солдатские душеньки / Подымаются с поля убойного <...> В Божьих воздухах синью мерещатся, / Подают голоса лебединые, / Словно с озером гуси отлётные, / С святорусской сторонкой прощаются” “Поминный причит” (“Покойные солдатские душеньки…”) 266, “Пусть душа — сизый северный гусь — / Облетит непомерную Русь, / Здесь вспарит, там обронит перо — / Песнотворческих дум серебро, / И свирельный полет возлюбя — / Во святых упокоит себя!” “Молитва” (“Упокой мою душу, Господь…”) 287. Интересно, что гусь являлся обозначением праведников-староверов: “Гусь бо такову премудрость имать: егда отлетаетъ отсюду къ теплому морю и прилетаетъ къ горамъ, въ них же водятся плотоядныя птицы, орлы и ястребы, они же возьмутъ по каменю въ зубы и молкомъ оныя горы пролетаютъ и тако отъ снеди ихъ уходятъ. Сице и человекъ, аще видитъ плотоядныя птицы, сиречь лютыя еретики, ижи снедают душа наша купно же и телеса наша сожигаютъ; возьмемъ же и мы камень в зубы, сиречь крепость молчанию и пролетимъ и мы жизнь сію” [7] .

На последней цитате из стихотворения “Молитва” хотелось бы остановиться подробнее. Материал одного индийского мифа, интерпретируемого А.А. Потебней в статье “О связи некоторых представлений в языке”, поможет нам объяснить еще одно встречающееся в текстах Н. Клюева отождествление слова, поэта и птицы, а также пера птицы и поэтического слова. “Сочетание представления пера и листа играет важную роль в одном индоевропейском мифе, в который, если не ошибаемся, вплетается и сочетание пера и слова. Миф этот в своей индийской форме состоит в том, что Индра в виде сокола похищает в пользу богов и людей напиток бессмертия (амртам), находящегося во власти одного из враждебных демонов (асуров) Сушны. Индра есть громовое божество, быстрая и потому представляемая птицею громовая стрела; амрта, иначе сома, божественный напиток, от которого происходит и земной мед у славян и германцев, есть живая вода, животворный дождь, как бы извлекаемый грозою из туч, скрывавших его. При дальнейшем развитии Индра заменяется олицетворенною силою людской молитвы… и что для нас важно, даже одною из внешних форм молитвы, особенно чтимым ведическим размером гаjатри. <...> Гаjатри (собственно песня), оборотившись соколом, похищает для богов и мудрецов сому (олицетворение живой воды). Сторож сомы посылает соколу вдогонку стрелу и выбивает у него перо из крыла. Перо (парна), упавши на землю, становится листом и священным деревом (парна), которое сохраняет чудесные свойства сомы…” [8] .

В этой же связи хотелось бы привести цитаты из стихотворения «Статья в широченных “Известиях”...»: “песни-гуси”, «гумно — гусыня матерая / Гогочет... / “Я — Матка созвучий, столетняя, хворая, / Яйцо мое — тайна с судьбиной народною!”» 464. Да и созвучность слов “гуси” и “гусли” объясняет многое в уподоблении слово и гуся.

Примеры того, что Н. Клюев-поэт отождествлял себя с птицей [9] , многообразны, вспомним некоторые: названия стихотворений “Вороньи песни”, “Песнь Гамаюна”, проза “Гагарья судьбина”. По-видимому, не последнюю роль в формировании подобной образности сыграл тот факт, что фамилия “Клюев” близка к слову “клюв”. С мотивами клевания, щипания гуся и аиста связана эротическая символика [10] . Совершенно аналогичное значение имеет часто встречающийся у Клюева мотив топтания, терзания плоти, в активной роли тут выступает хищная птица, которая, к тому же, нередко символизирует Дух [11] . Не тут ли завязь того авторского представления о птице как символе Животворящего Слова, оплодотворяющего и преображающего через смерть-воскресение, и Его служителя поэта, при этом с отчетливо выраженным биографическим подтекстом в связи с фамилией Клюев [12] ?

В поэтическом мире Клюева птица нередко сравнивается как с избой, так и с отдельными частями внутреннего пространства дома. Примеры, приведенные ниже, могут прокомментировать наше положение. Отождествление избы, Вселенной, Мирового Древа и птицы закономерно и объяснимо. Например, навершия избы соотносились с птицами, а печной столб уподоблялся arbor mundi [13] . “Связь крыши с космическим верхом подчеркивается солярной символикой орнамента подзоров, различного рода наверший, изображающих птиц, аналогичных оформлению верхушки мирового древа. <…> Кроме всего прочего, внимание уделялось силуэту крыши, который акцентировался такими деталями, как курицы и коньки (ср.: “Курица и конь на крыше — в избе тише”)” [14] .

Но не только свои представлении о структуре мира воплощал “строитель-духовидец” при постройке избы, он также видел в доме нечто живое: “Связь с живым настолько существенна и значима для дома, что ему приписывают признак мертвый, то есть бывший когда-то живым (а не неодушевленный, неживой)… Живое существо… обычно домашнее животное больших размеров ли домашняя птица женского пола (корова, кобылица, курица). Следующий шаг — отношение дома к людям как матери к детям, которых она охраняет. Признак женский, материнский не только подчеркивает защищающую функцию дома, но и содержит уподобление внутренности дома материнскому чреву… дом с людьми загадывается через наседку с цыплятами” [15] . Итак, изба — это нечто живое, в частности птица.

Также следует упомянуть еще один момент, расширяющий наши представления о связи дома, человека и птицы, он реконструируется по материалам, приводимых Т.В. Цивьян. Загадки о душе в теле человека могут кодироваться на уровне дома и птицы следующим образом: душа — птица, заключенная в дом, комнату, сундук, клетку [16] .

Особо стоит остановится на тождестве дома и птицы в связи с ритуалом строительной жертвы. То есть когда возводили избу, ради ее дальнейшего благополучия надо было принести в жертву какое-то живое существо: “Всякий дом должен быть выстроен на чью-либо голову из живущих” [17] . Вначале это был человек, постепенно он заменялся животным или же сосудами с разной пищей. Если говорить о птицах, то чаще всего в роли жертвы выступал петух или курица [18] . А.Н. Афанасьев, рассматривая религиозно-языческое значение избы славянина, приходит к выводу, что: “В глубокой древности каждый род у славян имел своего пената. И этим пенатом был очаг” [19] . Далее ученый предполагает, что само название “изба”, “истопка (истба)”, происходит от глаг. “топить (из-топить)”, то есть именно очаг был самым священном местом в доме, там возжигали божественный огонь, поэтому изба становилась не просто домом, а храмом. В ходе развития язычества произошла антропоморфизация огня, он стал домовым, а впоследствии петух, кочет, пивень выступил метафорическим обозначением огня, печи, очага. “Изба строилась на петушьей голове, которая полагалась в переднем углу” [20] . Очищение и освящение нового жилища шло путем жертвы домовому, приносили в жертву именно петуха.

Итак, изба в древности была храмом, такую же функцию она выполняла и в ритуалах русских сектантов.

А вот что говорит о мотиве избы, “Отчего дома” Л.А. Киселева: “Мотив избы, “Отчего дома”, пронизан у Клюева отчетливым сакральным смыслом… “Отчий дом” — это единственная возможность противостоять стихии, мраку, небытию. Это вертикаль, мощно пронизывающая толщу бессознательного бытия (хаоса).

Только с этой точки зрения можно проследить семиозис клюевского “избяного космоса”. Парная оппозиция “изба и поле” (вертикаль и горизонталь, Логос и Хаос) у Клюева имеет то же значение, что противостояние Егория змию как символу всеуничтожающей стихии в русской иконографии. Если разрушается “Отчий дом” (в “Погорельщине”), то этому предшествует страшное знамение: “…с иконы ускакал Егорий — / На божнице змий да сине море!..” “Погорельщина” 676. Так и с исчезновением “избы”: “поле” превращается в “пустополье” — в море хаоса, где властвует лишь злобный ветер, персонифицированный в образе сытого ворона: “Вороном уселся злобно сыт, / На ракиту ветер придорожный, / И мужик бездомный и безбожный / В пустополье матом голосит...” “Старикам донашивать кафтаны…” 551.

Есенину хорошо известна была заветная мечта Клюева, отразившаяся в цикле “Поэту Сергею Есенину” <…>

Провижу я: как в верше сом,
Заплещет мгла в мужицкой длани, —
Золотобревный, Отчий дом
Засолнцевеет на поляне.

“Изба — святилище земли…” 299

Здесь изба превращается в “Украшенный Чертог”, знаменуя окончательную победу над силами зла. Хаос (т. е. мгла, эреб) приручен и подчинен. “Отчий дом” становится символом воссоединения с Богом на земле, совоскресения поколений отцов, соединения “горней России” с Русью земной. Тема эта многократно варьируется в творчестве Клюева. Думается, что ритуальная природа многих стихотворений поэта, их заклинательный пафос проистекает от дерзновенной попытки воплотить эту мечту в своем словесном посеве” [21] .

Одним из вариантов идеи Отчего Дома в поэзии Клюева является гумно. Приведем отрывок из уже упоминавшегося стихотворения «Статья в широченных “Известиях”...», где разворачивается детальная картина сопоставления песен и гусей, гумна и места рождения Слова: «И песни-гуси, орлом гонимые, / Ныряют в загуменья стаей янтарною. / Гумно — гусыня матерая / Гогочет зловеще молотьбой недородною: / “Я — Матка созвучий, столетняя, хворая, / Яйцо мое — тайна с судьбиной народною!” / Гусак стальноклювый, чей мозг — индустрия <...> Кричит из-за моря: “Россия, Россия, / В миры запрокинь огневеющий лик!” / Великая Матка поет пред кончиной, / Но лавой бурлит адамант-яицо...» 464 [22] . О том, что “хлебный” код повсеместно реконструируется из клюевских текстов, свидетельствует ряд образов (плуг, соха, косуля, жернов, цеп, овин, гумно, печь, квашня, и собственно зерно, колос, сноп, дрожжи, коврига, рожь, пшеница, посев зерна, жатва, выпечка хлеба), за которыми закреплено глубокое “поддонное” значение. Вокруг темы Ковриги построена вся поэма “Мать-Суббота”, этот аспект вопроса уже рассматривался Л.А. Киселевой [23] . Аналогичная образность реконструируется из поэм “Белая повесть”, “Белая Индия”, “Поддонный псалом”, многочисленных стихотворений, а также сборника “Львиный хлеб”. М.М. Маковский в своем словаре приводит интересные лингвистические данные: “Название птицы во многих языках соотносится со значением “рожать”. Дело в том, что птица считалась вместилищем душ умерших и хлебного духа, а дух, дыхание, по древним представлениям, соотносился с деторождением (легкие считались средоточием мужского семени)” [24] . Великолепным подтверждением мысли автора может служить вышеприведенная символика гумна и мотива рождения песен.

В контексте сопоставления птицы и избы необходимо упомянуть и мотив гнезда — избы. Гнездо гуся ассоциируется с домом, теплом, любовью: “Теперь в Москве, на Красной Пресне, / В подвальце, как в гнезде гусином, / Томлюсь любовницей иль сыном — / Не всё ль равно? В гнезде тепленько” “Письмо художнику Анатолию Яру” (“В разлуке жизнь обозревая…”) 582. Расширить эту тему помогут данные исследований А.А. Потебни: “Символ семейства — гнездо — имеет еще и другое общерусское название: кубло, родственное с понятием круглого сосуда… Воспитать — значит вырастить в гнезде… В Тверской губернии кубло имеет более общее значение хозяйства, а в лужицком наречии — имения, богатства. При таких переходах сохраняется связь с более близким к первоначальному представлению гнезда, так что найти гнездо птицы значит не только вообще разузнать, разведать, но и узнать, богат ли человек или беден” [25] . В Псалтыри гнезда названы “алтарями” Господа [26] . Необходимо помнить, что “гнездом” Клюев называл и часть поэтического текста, например, “гнездом” названа третья часть поэмы “Песнь о Великой Матери”. По свидетельству поэта “несколько тысяч словесных гнёзд стихами и полууставно” “памятовала” его матушка [27] .

Сравнивается гусь и с храмом [28] : “И ясно зримы храм за храмом, / Как гуси по излуке синей, / Над беломорскою пустыней / Святыни русские вспарили, / Все в лалах, яхонтах, берилле” “Песнь о Великой Матери” 766. Выше в работе уже приводились замечания А.Н. Афанасьева, реконструировавшего древнее религиозное значение избы. Интересно, что: “Универсальное описание дома вообще превалирует над индивидуальным… Пожалуй, выделяется только церковь, что, естественно, связано с ее совершенно особой ролью в модели мира. В загадках церковь/сакральное противопоставляется дому/светскому как нечто пестрое, яркое, звучащее” [29] .

Обнаруживаем и образ “гусыни-бадьи” в поэме “Мать-Суббота”: “Помимо изначально парных образов, в поэме есть и такие, которые сперва являются единичными, а затем двоятся. Метафора обеспечивает органичность метаморфозы на разных уровнях. Так, в начале поэмы одной из первых приветствует Ангела “гусыня-бадья”. Хотя бадья лишь уподоблена гусыне, однако именно с нею связано первое в поэме рожденье: в бадью вечер приманит небесную птицу, солнышко, и в ней выведутся “бурнастые утята” 642. Но поскольку бадья связана с водой и с опарой: “Булькнула звонко гусыня-бадья” 640, — то в дальнейшем она станет тучей и, пролившись на землю, превратится в домашнюю птицу: “В горсти запашек опару пролив, / Селезнем стала кормилица нив” 643” [30] .

На интерпретации образов “архистратигов-гусей” в стихотворении “Рукомойник из красной меди...” необходимо остановится подробнее. Здесь особенно подчеркнута ангелическая природа птиц. По-видимому, обитающие в Лидде птицы тоже являются воплощением ангелов: “Мудро вышиты паруса у сойм. / Гнали паруса гуси махами, / Селезни с чирятами-кряками” [31] “Погорельщина” 692, аналогичная семантика: “И, как опалый цвет черешни, / На новоселье двух смертей (степенного свекра с Силиверстом — О.П.) / Слетелись выводки гусей” “Погорельщина” 682. Также укажем на связанность ангела-переносчика душ, гуся и Млечного пути как дороги в рай: “Дароносица распластана молотом, / Ощипаны гуси — / Серафимы млечные…” “У вечерни два человека…” 489. Млечный Путь как гусиная дорога и идея пути [32] будет рассмотрена ниже, сейчас же хотелось бы привести цитаты из некоторых христианских источников, подтверждающих закономерность отождествления ангела и птицы.

О том, что в христианской традиции, близкой к творчеству Клюева, птицы являлись обозначением ангелов, свидетельствует хотя бы то, что в “Толковании на Апокалипсис св. Андрея Кесарийского” (на 19 главу, стих 17: “И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце: и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим среди неба”) читаем: “И о сем Ангеле думаем, что это один из высших, потому что прочим он повелевает радоваться о наказании грешных и о пресечении греха. — Птицами называются Ангелы по причине быстроты и высоты полета для исправления нашего и научения: ибо исполнение Божественной воли составляет для них Христоподражательную пищу. Они парят посреди, чтобы восход в него и предсказанное веселие были доступны и людям равноангельным, так как ходатайство их служит ступенью восхождения для находящихся внизу. Посему ими же Святые будут восхищены в сретение Господне” [33] .

И наконец, хотелось бы указать на еще один аспект рассматриваемой темы — богословской подосновы уподобления теперь уже человека птице-ангелу. Приведем цитаты из клюевских текстов: “Нет премудрее народа, / У которого межбровье — / Голубых лосей зимовье, / Бор незнаемый кедровый, / Где надменным нет прохода / В наговорный терем слова! — / Человеческого рода, / Струн и крыльев там истоки...” “Песнь о Великой Матери” 703, “И семенем брызнуть в утробу Земли: / Зачни, благодатная, пламенный плод, — / Стокрылое племя, громовый народ, / Сладчайшее Чадо в моря спеленай, / На очапе радуги зыбку качай!” “Войти в Твои раны — в живую купель…” из цикла “Спас” 350, “Дела, которые творю, / И вы, птенцы мои, — творите...” “Два юноши ко мне пришли…” 324, “Мы — ржаные, толоконные, / Знаем Слово алатырное, / Чтобы крылья громобойные / Вас умчали во всемирное” “Мы — ржаные, толоконные…” из цикла “Владимиру Кириллову” 397. Везде здесь говорится о новом, преображенном человеке, о крылатом народе, о новом племени. О различии ангельской и человеческой природы рассуждали многие богословы, в частности некоторое обобщение этих идей мы находим в книге С. Булгакова “Свет невечерний” [34] .

“Ангел” по-гречески — это “вестник” [35] , тема вестничества в связи с птицами возникает у Клюева многократно, но особенно четко она выявляется при рассмотрении образа сороки, не зря же в народе ее называют “вещицей”. Учитывая намечающуюся связь вестника и сороки, понятно, почему сорока “в тороках” (“Погорельщина”) [36] , почему она часто связывается со звездой, почему она четверокрыла, почему ее образ так мифологизирован в “Песни о Великой Матери”. Во многом становится ясным, отчего именно паскарага — лесная сорока [37]  — названа “ангельской птицей”.

Птицы шестикрылые и четверокрылые отсылают нас к облику ангела, а двуглавый Сирин, скорее всего, является аллегорией. Подчеркнем, что двуглавость, двуликость могла указывать не только на соединение двух миров — горнего и дольнего, но и на нетвердость, несовершенство [38] .

Особенно хотелось бы подчеркнуть образ гуся как демиурга, гостя предивного, Бога Богов [39] . Итак, в веже, где: “Моряна же в глубокой ступе / Порты б толкла с убрусом вкупе, / Чтобы лунел, как гусь в потоке, / В сосновой гридне гость далекий” [40] “Каин” (кстати, ср. в цикле “Спас”: “Плоти громной, Господней, / На порты я взращен, / Чтоб Земля с Преисподней / Убелились, как лен” “Вышел лен из мочища…” 342.

Продолжением развития темы демиурга выступает мотив яйца. Мы не станем вновь цитировать стихотворение «Статья в широченных “Известиях”», расширим культурологический контекст этой темы, темы птицы-демиурга, сотворения мира, а также Небесного Жениха и брака с Ним. В связи с несколькими птицами — курица, гагара, орлица, гусыня, утка — в текстах Николая Клюева возникает мотив мирового яйца, творения мира. Встречается в стихотворениях поэта пришедшее из сказок Кащеево яйцо. Источники данного мотива подробно описаны В.Н. Топоровым [41] , причем ученый приходит к выводу: “И самое удивительно в том, что, какой бы длинной ни была цепь переходов, она все-таки приведет нас от золотого яичка курочки-рябы к умозрительнейшей вселенной Брахмы” [42] .

Итак, в творчестве Клюева яйцо связывается с жизнью, с Вечной Жизнью, с рождением Вселенной, преодолением хаоса. На последнем моменте следует остановиться подробнее, речь тут пойдет о Кащеевом яйце. Вот как характеризует поэт судьбу своей родины: “Твоя судьба-гагара, / С Кащеевым яйцом” “Плач о Сергее Есенине” 661, “Лечу на крыльях самума — / Коршуна, чье яйцо Россия, / В персты арабского Юма, / В огни и флейты степные” “Тридцать три года, тридцать три…” (“Львиный хлеб”) 497. Конечно, в данном случае надо вспомнить о бытовавшей на Русском Севере легенде “о сотворении мира, в которой в роли противника Бога вместо утки выступает гагара, воплощение дьявола (Сатаниила)” [43] . По этой легенде встречаются Бог и гагара, и спрашивает Господь у птицы, кто она есть. Она же оказалась дьяволом. На вопрос, будет ли нечистый слушать творца, гагара ответила: “Не знаю”. Далее Господь предлагает птице нырнуть под воду, достать земли и таким образом сотворить твердь. Учитывая всю отрицательную семантику, какая может быть связана с образом гагары-дьявола, следует помнить, что эта птица участвует в сотворении мира. Но, возможно, даже не эта легенда важна при интерпретации образа гагары с яйцом из “Плача о Сергее Есенине” [44] , а мотив Кащеева яйца. Для его толкования вновь обратимся к тонким замечаниям В.Н. Топорова. Ученый среди нескольких тем-мотивов, входящих в старый миф о мировом яйце, называет и следующий: “Яйцо, первый культурный герой, борьба со Змеем… Становление космоса (жизнь) из яйца, собственно, и означало бы… конец хаоса (смерть) или его ограничение и изоляцию. И этот конец в том яйце, где спрятана Кощеева смерть” [45] . Завершая данную часть нашей работы, отметим соотнесенность в реконструируемом славянском мифе мотивов яйца, Мирового древа и хлеба [46] , что особенно ценно для нас, так как именно они являются одними из ключевых в поэтике Клюева.

Связано яйцо и со словом, тогда тишина становится скорлупкой, а выводок птенцов — словами: “Треснет тишь — булыжная скорлупка, / И стихи, как выводок фрегатов, / Вспенят глубь, где звукоцвета губка / Тянет стебель к радугам закатов…”  “Счастье бывает и у кошки…” 329.

У Клюева также может возникать следующий комплекс значений: нарисовать икону — выразить свое мировоззрение, credo. В подтверждение наших слов приведем отрывок из “Песни о Великой Матери”. Вот что там говорится об изменившем своим мужицким корням Распутине: “Я разотру левкас и краски / Уж не на рябкином яйце!” 801, здесь нарушение обряда написания иконы свидетельствует об изменении мировоззрения.

В текстах Николая Клюева встречается не только птица-демиург, сносящая яйцо (это чаще всего какая-то водоплавающая птица), но и хищная птица (орел, коршун, ястреб), оплодотворяющая человека для рождения самого священного и тем самым преображающая его [47] : “Плясать на углях и себя по кускам / Зарыть под золою в поминок векам, / Чтоб Ястребу-духу досталась мета — / Как перепел алый, Христовы уста!” “Белая Индия” 308, “Сладок Отец, но пресладостней Дух, — / Бабьего выводка ястреб — пастух, / Любо ему вожделенную мать / Страсти когтями, как цаплю, терзать <...> Клювом долбить, чтоб родился поэт. / Зыбка в избе — ястребиный улов — / Матери мнится снопом васильков” [48] “Мать-Суббота” 644.

Соотнесенность птицы со стихиями, космическими телами и различными явлениями природы, пожалуй, одно из самых распространенных в мифологии разных народов. Итак, птица — это ветер, солнце, звезды, луна, гром, зори, рассвет, утро, ночь, дни, время, часы, пух птицы — облако, перо птицы — молнии. Каковы же истоки данных мотивов? О птицах и стихиях писали в свое время А.Н. Афанасьев в “Поэтических воззрениях славян на природу”, а также киевский исследователь XIX века Витольд Клингер [49] . Встречаются и в христианской традиции такие отождествления, как птица — ангел — звезда — солнце, реконструируются они, например, по неоднократно нами цитировавшемуся “Толкованию на Апокалипсис…”.

Гусь, как и лебедь, имеет ярко выраженную солярную символику. “Индийцы ведаической эпохи олицетворяли солнце в образе сокола и гуся фламинго. Следы подобных олицетворений встречаем и у германцев, и у славян. Весеннее солнце, омывшись в дождевых потоках грозовых туч, показывалось очам смертных — просветленное, ярко блестящее, и было уподобляемо белоснежному лебедю, купающемуся в водах, или другим водяным птицам: утке и гусю” [50] . Поэтому закономерны такие строки: “Но ядрён мой рай и чудесен — / В чаще солнца рассветный гусь” “Меня хоронят, хоронят…” 503. А вот так говорит поэт о своих песнях: “И, может быть, далекий внук / Уловит в пряже дятла стук, / В кострике точек и тире / Гусиный гомон на заре” “Песнь о Великой Матери” 737.

Также гусь олицетворяет время: “Наши набатные дни — / Гуси, летящие к югу. / Там голубой океан, / Дали и теплые мели…” “Коммуна” (“Боже, Свободу храни…”) 387-388. Птица в текстах Николая Клюева очень часто связывается с временем вообще, частями суток, утром, днем, ночью, днями, часами, периодами человеческой жизни. Пожалуй, одни из самых ярких примеров, подтверждающих нашу мысль, строки: “Вы, деньки мои — голуби белые, / А часы — запоздалые зяблики, / Вы почто отлетать собираетесь, / Оставляете сад мой пустынею? <...> Проворкуйте, всевышние голуби, / И прожбруйте, дольние зяблики, / Что без вас с моим вишеньем станется: / Воронью оно в пищу достанется. <...> Час за часом, как поздние зяблики, / Отлетает в пространство глубинное...” [51] “Вы, деньки мои — голуби белые…” 245-246.

Пролить свет на некоторые гусиные образы поможет нам знание о Млечном Пути, название которого могло варьироваться. В частности, Млечный Путь назывался гусиной, буськовой, журавлиной дорогой, что свидетельствует о близости образов журавля и гуся. “В различных районах России Млечный Путь называют гусиной дорогой… Считается, что по этой дороге гуси прилетают весной и по ней же летят осенью в “вырей” [52] . Млечный Путь мог носить и другие имена: плеяды [53] , утиное гнездо, стожары [54] , волосожары, медведица, воз, пояс, Моисеева дорога [55] , Батыева дорога [56] , соотносится он и с мотивом мирового яйца [57] . Если учитывать эти данные, то неудивительно появление и таких мотивов, как тяга, перелет, даль: “И мнится за печью седое Поморье, / Гусиные дали и просырь мереж…” “Печные прибои пьянящи и гулки…” 311 (не указывается ли тут, что в “запечье” начинается Млечный Путь? Кстати, ср.: “И крыльями плещет София — / Орлица запечных ущелий” “Вернуться с оленьего извоза…” из цикла “Вавила” 513. Или прямое указание на звездную дорогу: “На потрохи звездного лова / Сбежатся кометы-песцы. / Пожрут огневую вязигу, / Пуп солнечный, млечный гусак” “В зрачках или в воздухе пятна…” 335.

В дополнение к сказанному хотелось бы подробнее остановиться на наметившихся параллелях дорога в рай — Млечный Путь — утиное гнездо — воз (телега). Например, в поэме “Белая Индия” мы читаем такие зашифрованные строки: “У Жалости в гриве овечий ночлег, / Куриная пристань и отдых телег: / Сократ и Будда, Зороастр и Толстой, / Как жилы, стучатся в тележный покой” 308. По-видимому, в данном случае “тележный покой” связан с ангельским миром [58] . Также в связи с указанными значениями стоит обратить внимание на возможный аналогичный подтекст следующих цитат: “И лосиными рогами / Свит живой свирельный воз <...> Куплен воз бесценным кладом — / Нашей молодостью, садом / И рыдальцем-соловьем / Под Татьяниным окном”; “До чудесного материка / Не доедешь на слепых колесах” “Не пугайся листопада…” из цикла “О чем шумят седые кедры” 554.

Если учесть, что Батыева дорога — это путь, через который татары попали в Китеж, а глубинное символическое значение подводного града Китежа — именно обозначение рая, а также принимая во внимание слова Клюева о своей судьбе: “Жизнь моя — тропа Батыева: от студеного Коневца (головы Коня) до порфирного быка Сивы пролегла она” [59] , то получается мощный сгусток образов, объединяющий в себе следующие значения: дорога в рай — путь по Млечному пути (звездам) — тропа в Китеж — перелет птицы — жизнь человека — воз (телега). Вероятно, к этой цепочке необходимо добавить “Огненную колесницу Илии”: “Не случайно в “Матери-Субботе” первый зов отчих “запечных икон” издают “Кони Ильи”: “Огненное восхищение” спасает поруганную родину (не здесь ли кроется одно из зерен замысла “Погорельщины?”): “И над суздальскою божницей / Издевается граммофон... / Пламенеющей колесницей / Обернется поэта сон” “Родина, я грешен, грешен...” [60] .

На почве этнографических фактов, например, того, что особым образом запряженные кони называются “гусем”, проявляется традиционное для клюевской поэтики отождествление конь — птица [61] : “Запряжены лошадки гусем, / По дебренской медвежьей Руси / Не ладит дядя Евстигней / Моздокской тройкою коней. / Здесь нужен гусь, езда продолом” “Песнь о Великой Матери” 718. И конь, и птица выражают идею пути, а также связь двух миров — горнего и дольнего: “Узнайте же ныне: на кровле конёк / Есть знак молчаливый, что путь наш далек” “Есть горькая супесь, глухой чернозём…” из цикла “Земля и железо” 294.

Возникает и такой мотив, как ловля гусей, то есть чего-то сокровенного (вспомним пословицы: “Не поймавши гуся, не щипли!”): “Твой дед тенета доплетет, — / Утиный хитрый перемёт, / Чтобы увесистый гусак / Порезал шею натощак / О сыромятную лесу” “Песнь о Великой Матери” 782, “Про любовь-купину от Печоры до Нила / Ткут морянки молву, гаги — гам голубой. / И в гусиных капканах, как строки, недаром / Серебрятся пушинки и птичья слюна, — / То “Зачатия” образ, где звездным гагарам / Топит жёлчь и молоки китовья луна” “От березовой жилы повытекла Волга…” 517, или описание иконы “Страшного Суда”: “Но краше и трепетней зографу зреть / На птичьих загонах гусиную сеть, / Лукавые мёрды и петли ремней / Для тысячи белых кувшинковых шей. / То Образ Суда, и метелица крыл — / Тень мира сего от сосцов до могил” “Погорельщина” 672.

Перекликается символика гуся с лебедем, что подтверждается знакомыми с детства образами “гусей-лебедей”, а также тождественностью обоих символов в индийской мифологии. Однако “поддонные” смыслы образа лебедя — это тема другого, очень увлекательного исследования.

Опубликовано в:

Пашко О.В. Образ гуся в творчестве Николая Клюева (к анализу орнитологического кода) // Клюевский сборник / Вологод. пед. ун-т / Отв. ред. Л.Г. Яцкевич. — Вологда: Легия, 2002. — Вып. III.

Список птиц, встречающихся в поэзии Н. Клюева

Аист	Зяблик	Рябчик
Алконост	Иволга	Сарыч
Альбатрос	Касатка	Селезень
Бекас	Клест	Синица
Беркут	Коршун	Сирин
Буревестник	Косач	Скворец
Витлюк	Кречет	Снегирь
Воробей	Кряква	Сова
Ворона	Кува — красный ворон	Сойка
Габучина	Кукушка	Сокол
Гага	Кулик	Соловей
Гагара	Курица	Сорока
Галка	Куропатка	Стриж
Гамаюн	Куропь	Струфокамил
Глухарь	Ласточка	Сыч
Голубь	Лебедь	Тетерка
Горихвостка	Лешуга	Трясогузка
Грач	Лирохвост	Удавница
Гриф	Малиновка	Утка
Грызея	Морянка	Фазан
Гусь	Мошник	Феникс
Дребезда	Овсянка	Филин
Дрозд	Орел	Финист
Дрофа	Орлан	Фиюс-птица
Дупель	Павлин	Фламинго
Дятел	Паскарага	Фрегат
Естрафиль	Пеликан	Чайка
Жаворонок	Перепел	Чирок (чирята)
Жар-птица	Петух	Чирея
Желна	Пингвин	Цапля
Журавль	Подкожница	Щегол
Зарянка	Попугай	Ястреб
Зимородок	Птица-Обида