содержание • хроника сайта  • указатель произведений
о нас • авторы • contents  • наши ссылки
 

Л.А. КИСЕЛЁВА

Мифологическая семантика “мусора” в поэзии Николая Клюева

Кризисные, переломные, рубежные эпохи неизбежно связаны с мифами и ритуалами обновления мифа. Потребность в очищении (предшествующем или равнозначном освящению[1]) вызывает к жизни и “проблему мусора”, — причем, естественно, заостряется ее метафизический аспект.

Характерны в связи с этим рассуждения Розанова о значении Пушкина, определяемом апофатически (то есть не тем, что дал поэт, а тем, чего он не дал): “Мусора”, “сора” — вот чего вовсе нет в творчестве Пушкина[2]. Мысль эта многократно варьируется в розановских текстах[3]. “Чистый — вот Пушкин”, — читаем в “Опавших листьях”[4]. Но в этой же книге находим и грустную сентенцию: “Человек живет как сор и умрет как сор”[5].

Вопрос о взаимодействии художника с житейским “сором” станет ключевым для русского сознания XX в., и решение этого вопроса в каждом конкретном случае демонстрирует — более или менее явственно — мифологические сюжетные и ритуальные интенции: от волшебного преображения, творческой “переплавки” — индивидуальной (подобной жесту Царевны-Лягушки, которая в пляске на пиру выплескивает из рукава вместо объедков озеро с живыми лебедями) или коллективной, в мастерской “инженеров человеческих душ”, — до концептуализации и онтологизации “мусора”.

О “мусорной жизни” пишет молодой Клюев в одном из писем Блоку, акцентируя именно зловещую роль художника в “замусорении” мира и связывая напрямую “трупный яд самоуслаждения собственным я” в искусстве с появлением тлетворных пятен на изначально чистом лике бытия[6]. Итак, “мусорность” означает здесь смерть, разложение... “Мы забыли народную душу, а может быть, истинную душу вообще” — писал Блок[7] в статье “Поэзия заговоров и заклинаний”. В этом обвиняет интеллигенцию и Клюев. А гневная пророческая интонация его стихотворения “Пахарь” (“Вы на себя плетете сети…”):

Вы обошли моря и сушу,
К созвездьям взвили корабли,
И лишь меня — мирскую душу,
Как жалкий сор, пренебрегли[8]

усилена еще и легко опознаваемым евангельским подтекстом[9].

Отметим, что эпитет “жалкий” применительно к сору отнюдь не является постоянным: у Клюева мы встретим и “жертвенный” и “великопостный сор”[10]. В его поэзии периода 1912-1919 годов слова, традиционно соотносимые с понятием “сор”, имеют амбивалентные значения. Это и святые “мощи” мира, и его “нмощи” — в зависимости от того, в каком пространстве актуализируется слово: сакральном или профанном.

Так, в священном мире Деревни=Природы все “мусорное”, с общепринятой точки зрения, сакрализуется: зола, сажа, помет, гнилушки являются знаками священного времени, благодатными метками веков[11]. В дупле “Жизни алого древа” почивают “столетья-гнилушки” и “помет судьбы — слезной птицы” “Братья, это корни жизни…” 366. А поскольку о себе поэт говорит: “Я — древо, а сердце — дупло” “Я — древо, а сердце — дупло…” 326, то закономерно возникает такое самоопределение, противопоставленное “низкой” кличке гения:

Принижен гения кличкой,
Я — крот в певучих гнилушках.

“У соседа дочурка с косичкой…” 479

В этом пространстве нет отбросов и нечистот, ибо нет и смерти как распада, рассорения. “Есть в могилах роды и крестины” “Эта девушка умрет в родах...” 380[12], “соборы отцов” ждут “золотого воскресного часа” на погостах “малиновых” и “грановитых...”[13]. Жизнь уподоблена “удобренному ранами песенному лугу” “Свет неприкосновенный, свет неприступный…” 470[14], а смерть служит все большему одухотворению мира:

Леса из бород и зубов,
Проселок из жадных зрачков…

“Всемирного солнца восход…” 431

Даже мертвое дерево, гниющее в лесной чащобе, в клюевском тексте преображается в сакральный символ: палая пихта,

По мощной жизни, по борьбе,
Лесными ставшая мощами!

воспринимается как святыня — рака, над которой “строг и вечен Часослов...” “Лесные сумерки — монах…” 258-259.

И крестьянская изба, и царство природы для поэта священны, словно мир до грехопадения[15]. А разве может быть “мусор” в Раю? Однако на земле цикличность, неразомкнутость сакрального времени обеспечивается лишь неустанным усилием человека. Поэтому столь значимы у Клюева мотивы уборки, починки, бдения и блюдения. Мир, как храм, должен соблюдаться в чистоте: “отряхнуть пушинки с ковыля”, “пыльный луч лозою затенить” — вот “благая часть” человечества, соединение усилий евангельских Марфы и Марии[16]. Если этого нет, расплата неизбежна. Перефразируя слова Псалмопевца, Клюев предостерегает:

Распростерлось небо рваной кожей, —
Где ж игла и штопальная нить?

Род людской и шила не домыслил,
Чтоб заплатать бездну или ночь…

“Плач дитяти через поле и реку…” 339-340[17]

Отсутствие уборки — знак начавшегося роста энтропии как меры возрастания хаоса (ср. в “Избяных песнях” — в связи со смертью матери и разрушением избяного рая — ностальгический возглас: “Теперь бы плеск воды с веселою уборкой...” “Осиротела печь, заплаканный горшок…” 234). Характерно, что и в небольшой автобиографической заметке Клюев выделяет многозначительный абзац:

“Горница у меня завсегда, как серебряная гривна, сияет и лоснится. Лавка древесным песком да берестой натерта — моржевому зубу белей не быти…”[18].

Своеобразно преломляется в этом контексте эсхатологическая тема: чистоту и свет земного храма ежегодно затмевают бесконечно унылые осени: их “муть”, “могильный сор” небес являются “живым зароком”, напоминанием о том, “…что мира пышный склеп / Раскраден будет весь...” “Как гроб епископа, где ладан и парча...” 327. Здесь слово “сор” впервые приобретает значение ущербности и связывается с мотивом кражи: т.е. “сор” — это то, что остается после грабежа, воровства (впоследствии “мусорная” эпоха именно так — и на воровском жаргоне! — определена в Погорельщине: “когда дуванили дуван” 686, т.е. делили награбленное).

Расточение, рассорение бытия непрестанно совершается в профанном мире Города=Цивилизации, где, по мысли поэта, “жалким сором” становится “мирская душа”. “Бездное слово”, залог сохранения жизни и культуры[19], десакрализуется, усыхает, становится “мусором”. “Оспа полуслов”[20], — скажет Клюев об этой страшной болезни перерождения “феноменальной материи языка”[21]. Отстаивая таинственную многозначность, бездонность живого слова, поэт издевается над “пиджачным читателем” “Древний новгородский ветер…” 495, умышленно запутывает его, неспособного проникнуть в сакральное пространство “по тропинкам междустрочий” Песнь о Великой Матери 702. Ведь одно и то же слово может восприниматься как “миф” или как “сор”. К примеру, “лапоть”[22]. Или “поддевка”:

Мне ученые люди сказали:
“К чему святые слова?
Укоротьте поддевку до талии
И обузьте у ней рукава!”

“Оттого в глазах моих просинь…” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 297

Но поддевка, о которой здесь идет речь, — не простая одежда. Это обязательный атрибут клирошан; шьется она до талии и без рукавов[23]. Поскольку петь на клиросе без поддевки нельзя, становится понятным и упоминание о “святых словах”. Таким образом, начальная строка стихотворения “Они смеются над моей поддевкой...” 452-453 может означать: смеются над песней и душой, пренебрегаемой “как жалкий сор”.

Это противопоставление “жизнедательного глагола” “Судьба-старуха нижет дни…” 263 и мертвого, безблагодатного слова, инвариантная оппозиция “Книга Животная (пакибытие души)/книга бумажная (смерть-кража-сор)” — предстает во множестве трансформаций: “Деревня/Город, Земля/Железо, Культура/Цивилизация”, “«рай финифтяный и Сирин»/«ад, пылающий во мраке»”, “«несметный обоз» Руси избяной/«золотарей обозы»”, “корабли с бесценным грузом, плывущие к “животной Земле”/пустые корабли «в маргариновом океане»”, “песенный клад/«чернильный и мысленный сор»”, “«пшеничный колос-исполин»/«терн негодный»” (“Где рай финифтяный и Сирин…” 340, “Бумажный ад поглотит вас…” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 302, “Есть горькая супесь, глухой чернозем…” из цикла “Земля и железо” 294, “Городские, предбольничные березы…” 368, “Проснуться с перерезанной веной…” 409, “Изба — святилище земли…” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 299, “Мать-Суббота” 646, “Россия плачет пожарами…” 426).

Характерно клюевское определение зла: “терновый сор, / Накопленный злыми веками” “Воры в келье: сестра и зять...” 458 (т.е. “линейным”, профаническим временем). Оно соответствует евангельскому образу “терний”, подавляющих семя слова Божьего: “И другое паде посреде терния, и взрасте терние и подави е” (Лука 8: 7, 8). Поэтому Город, “жалким сором” почитающий “мирскую душу”[24], для Клюева — тоже “терние”:

Работник Господа свободный
На ниве жизни и труда,
Могу ль я вас, как терн негодный,
Не вырвать с корнем навсегда?

Пахарь (“Вы на себя плетете сети…”141

В борьбе “земляной” культуры и городской цивилизации поэту видится борьба Христа и антихриста:

Город-дьявол копытами бил,
Устрашая нас каменным зевом.

“Из подвалов, из темных углов…” 362

Устрашены и повреждены не только люди (“В городище, как во сне, / Люди — тля...” “Просинь — море, туча — кит…” 213), смертоносный “сор” разрушает все живое:

Городские, предбольничные березы
Захворали корью и гангреной.
По ночам золотарей обозы
Чередой плетутся неизменной.

В пухлых бочках хлюпает Водянка,
На Волдырь пеняет Золотуха…

“Городские, предбольничные березы…” 368

С Городом — его бытом, языком, культурой — у Клюева неразлучны мотивы нечистот (кала, навоза), болезней (чумы, проказы, холеры, коросты, водянки, колтуна, кори, гангрены), парши и гноя[25]. Очевидна связь этих мотивов с архетипичными представлениями о попытках “расхищения” Божественного замысла о человеке извечным врагом и богоотступником — сатаной (ср. общеизвестные апокрифические сюжеты о происхождении людских болезней и о том, как в отсутствие Бога дьявол изгадил Адама, вымазав его нечистотами). Отсюда — устойчивый мотив дьявольских сетей и образ паука как знак порчи, “замусорения” мира:

Паучья липкая сеть
Заткала горы, долины.

“Воры в келье: сестра и зять…” 457

И паучью поступь, как тоску,
Слышу я сквозь наросты коросты.

“Плач дитяти через поле и реку…” 339

Под окном березка росла,
Ствол из воска, светлы побеги,
Глядь, в седую губу дупла
Ковыляют паучьи телеги…

“Я уж больше не подрасту…” 337

Символами “замусоренного”, опустошенного и обездушенного мира являются у Клюева также навозный жук, тля, ворон, терн и бумага. “Построчная тля”, “бумажные жуки”, “вурдалак-бумага”, “бумажные злые черви”, “чернильный удав на бумажной странице”, “бумажный ад”, “книжное пламя” (“Бумажный ад поглотит вас…” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 302, “На овинной паперти Пасха…” 320, “Меня хоронят, хоронят…” 502-503, “Коровы — платиновые зубы…” 477, “Родина, я грешен, грешен…” 437) — это сквозные, “корабельные” образы в поэзии Клюева. Они знаменуют угрозу потери “жизнедательного глагола”, а вследствие этого — разрушения самой жизни. Подчеркивая значение свободной человеческой воли, поэт соединяет эти образы с мотивами Иудиного предательства[26]. Так, стихотворение с характерной заглавной строкой “Презреть колыбельного Бога…” из цикла “Вороньи песни” завершается картиной превращения мира в ядовитую свалку:

Цветет беленою лихо
На свалке тряпичных слов. 446

Измена “жизнедательному глаголу”, подмена ценностей, расплата за “черные грехи” — таков доминирующий мотивный комплекс в поэзии Клюева, начиная с периода гражданской войны и до трагической гибели поэта в 1937 году. Отбросами, мусором и прахом, “падалью червивой” становится теперь не только культура, но и природа. Мифологический мотив смерти курочки-рябы, несущей золотые яички, знаменует вселенскую катастрофу: “Это солнце сразил колтун” “Родина, я умираю…” 433. Древо Жизни вместо плодов увешано головами[27], и “стальноклювый ворон” клюет “ухо Скрябина, тютчевский глаз…” “Арский, Аксён Ачкасов…” 473. Равно “нечисты” и земля, и небеса: “завшивело солнце”[28],

…под окном свалила тьма
Лохмотьев траурную ношу!

“Портретом ли сказать любовь…” 500

Родимый дом и синий сад
Замел дырявый листопад
Отрепьем сумерек безглазых…

“Россия была глуха, хрома…” 600

Деревья и цветы в коросте,
Колтун на нежном винограде…

Песнь о Великой Матери 809

Подобных примеров можно привести чрезвычайно много; все они свидетельствуют о том, что

Свершилась смертельная кража —
Развенчана Мать-красота…

“Теперь бы герань на окнах…” 427

Сквозные мотивы потемок, воров, мора и убийства связаны с образом главного виновника совершающихся злодеяний — похитчика душ и отца лжи, дьявола.

Хозяева преисподней предстают у Клюева воплощением сорного и смрадного тлетворного начала[29]:

Повылез черт из адской щели —
Он весь мозоль, парха и гной,
В багровом саване, змеей
По смрадным бедрам опоясан.

Они-то и становятся полноправными хозяевами на “Богом проклятой земле” Песнь о Великой Матери 810, которая превращается в “страну прорех и скважин”, лицемерно именуемую “садом” (см. стихотворение “Хозяин сада смугл и в рожках...” 603-604). Лицемерие и оборотничество — главные законы нового мира:

Рогатых хозяев жизни
<...>
Приказано златоризней
Одеть в жемчуга стихов.

Нерушимая Стена (“Рогатых хозяев жизни…”542

В этом мире ценности меняют на мусор[30], свободу продают за “кал”[31], “треба” и “потреба” оборачиваются непотребностью[32]. Логическим завершением этой всеобщей подмены становится

…рай смертельный и желанный,
Где проказа пляшет со змеей!

“Старикам донашивать кафтаны…” 551

Инфернальная стихия предстает в образах “белозубых метелей” “Старикам донашивать кафтаны…” 550, “ворона-ветра”, превращающего землю в “пустополье” “Старикам донашивать кафтаны…” 551, “от черных и от красных вьюг” Песнь о Великой Матери 810, железного или стального монстра. Как сор, сдуваются с земли покровы Красоты, Любви и Веры... Отсюда — постоянно повторяемые поэтом слова “осыпается”, “опадает” (“Осыпается цвет черешен — / Жемчуга Народного дня” “Родина, я грешен, грешен…” 436; “Осыпалась избяная сказка…” “Осыпалась избяная сказка…” 481; “Осыпается Бога-Слова / Живоносная бирюза” “Поселиться в лесной избушке…” 432; “…опадает песни сад” “В степи чумацкая зола…” 499).

“Корабельные” клюевские образы-символы человеческой души и национальной культуры претерпевают зловещую метаморфозу: “…душа — запричастный плат” “На ущербе красные дни…” 415 — “окровавленный плата лоскут” “Из избы вытекают межи…” 447; “божниц рублевских сон, и бархат ал и рыт” “В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой…»” 370 — “он в лохмотах бархат ал и рыт...” “Старикам донашивать кафтаны…” 550[33]. Слово Поэта, да и он сам становятся для новой эпохи “сором”:

«Какой великопостный сор
Поэт рассыпал по портрету!

“Портретом ли сказать любовь…” 500

Меня хоронят, хоронят...
Построчная тля, жуки
Навозные проворонят
Ледоход словесной реки!

“Меня хоронят, хоронят...” 502

“Сор” и “прах” теперь тождественны смерти без воскресения:

Домовые, нежити, мавки —
Только сор, заскорузлый прах...
Вот и дед улегся на лавке
Со свечечкой в желтых перстах.

Деревня (“Будет, будет стократы…”666-667

Моя славянская звезда,
Узорная и избяная,
Орлицей воспарив из рая,
Скатилася на птичий двор.
Где властелин — корявый сор
С помётом — закорузлым другом…

Письмо художнику Анатолию Яру (“В разлуке жизнь обозревая…”580

По Марксу умереть просто —
Умереть, как золе в печурке,
Без малинового погоста,
Без сказки о котике Мурке…

“Миновав житейские версты” 469[34].

Отчаянным творческим усилием “непомерный Клюев”[35] пытается противостоять росту энтропии, преобразовать бессмысленное “умертвие” мира в жертвенное возрождение. Многие стихотворения 1918-1921 годов представляют собой ритуальные заклинательные тексты. Подобно пророку Иезекиилю, поэт пытается оживить сухие кости, оторванные от “корня”[36], в стихотворении “Поле, усеянное костями...”. Однако пророчество было не по “слову Господню”... Клюев впоследствии неоднократно раскаивался в своей причастности к революционной “литургии”[37]. Не случайно в поэме Каин от первого лица повествуется об участии во вскрытии святых мощей[38]. Пролетарская власть объявила святыни “мусором”, и мир погряз в “немощах” — вот почему прославление революции, пусть даже искреннее и недолгое, для позднего Клюева равнозначно святотатству.

“Новый мир” деструктурирован: нет ни “верха”, ни “низа”, ни “сакрального”, ни “профанного”[39] — все перемешалось в “Красном Содоме” (“Я обижен сестрою родной, домашней…” из цикла “Вороньи песни” 445):

Радонеж, Самара,
Пьяная гитара
Свилися в одно.

Погорельщина (“Наша деревня — Сиговый Лоб…”695

В целом культурный текст перевоплощенной эпохи определен Клюевым как “прокаженный Коран”; в этом емком символическом образе соединены мотивы последнего Откровения (согласно исламу, Мохаммад — последний в ряду пророков, после него их больше не будет), заборной брани, выморочного заразного места (или огражденной свалки?):

Задворки Руси — матюги на заборе,
С пропащей сумой красноносый кабак,
<...>
Цветет костоеда на потном заборе —
Бесструнных времен прокаженный Коран.

“Задворки Руси — матюги на заборе…” 492-493

Следует также выделить мотив всеядности, неразборчивости как предпосылки “замусорения мира” (ср. клюевское поучение в письме Есенину о том, что “ласки” городских поэтов — “это не хлеб животный, а засахаренная крыса”, “…это блюдо по нутру не придет, и смаковать его нам прямо грешно и безбожно”[40]). Всеядность оборачивается в конце концов людоедством[41], а неразборчивость — залог стремительной культурной деградации: все без толку перемешивается, утрачивая свою знаковую природу:

Примеряет мадам культура
Устьсысольский яхонт-платок,

Костромские зори-сережки,
Заонежские сапожки…
Строятся филины, кошки
В симфонические полки.

“Теперь бы Казбек-коврига…” 482[42]

Таков и облик нового “мусорного” человека:

…баба пошла — прощалыжный обряд, —
Платок не по брови и речью соромна.
Сама на Ояти, а бает Коломной.

Песнь о Великой Матери 797

И Орина, солдатская мать,
С помадным ртом, в парике рыжем…

Русь-Китеж (“Обернулась купальским светляком…”411

Керженец в городском обноске,
На панельных стоптанных каблуках…

Республика (“Керженец в городском обноске…”384

Всероссийское гноище и свалка — “домишки гноятся сивухой” Песнь о Великой Матери 798, “сидит на гноище Москва…” “Есть демоны чумы, проказы и холеры…” 631, “гробы отцов наших брошены на чумных и смрадных свалках”[43] — таковы образы новой эпохи.

Мысль о гибели языка как “дома бытия” (Хайдеггер), о распаде словесного “атома” выражена поэтом в образах, основанных на метафоре “словесного потопа” и актуализации идиомы “словесный понос”:

Статья в широченных “Известиях”,
Веющая гибелью княжны Таракановой…

“Статья в широченных «Известиях»…” 463

Потоп “построчной ваксы”, “чернильный водопад”, из которого вытекает речка “Товар” “Григорий Новых цветистей Бессалько…” 503-504, — подобные образы соединяют мифологему воды как хаоса, знака конца времен с мотивом нечистот[44]. Разверзшиеся “хляби” покрывают землю не водой, а нечистотами, превращая ее в огромную выгребную яму:

На ягодицах есть дверца —
Гнилое болотное дно.

Закинул чертенок уду
В смердящий водоворот,
Чтоб выловить слизи груду…

“Не буду писать от сердца…” 522

Возникает жуткий образ времени: “годов выгребная арба”, добычей которой становятся

Пушкина череп, Толстого,
Отребьями Гоголя сны…

“Потемки — поджарая кошка…” 508

Явная аллюзия на “лет арбу” из “Нашего марша” Маяковского позволяет связать мотив ассенизации с образом “ассенизатора и водовоза”, которого Клюев в цикле “Разруха” назовет “Злодей, чья флейта — позвоночник...” “Есть демоны чумы, проказы и холеры…” 630. Космогонический мотив расчленения (ведический Пуруша) и мифологическая семантика головы (как символа духовного начала, Мирового дерева, могущества, света и гармонии космоса[45]) играют здесь важную роль, указывая на бессмысленность насилия, тщету революционных ритуалов. Их итогом является не сотворение нового мира, а окончательное бесславное разрушение:

Отрубленная голова,
Как мусор, пожрана канавой

“Отрубленная голова…” 453

и ср.:

Обезглавленная Россия
Предстает, как поэма, мне.

“Я обижен сестрою родной, домашней…” из цикла “Вороньи песни” 445

Следует также обратить внимание на то, что две клячи, влекущие за собой “годов выгребную арбу”, носят многозначительные имена:

С Покоем горбатое Слово
Одрами в арбу впряжены.

“Потемки — поджарая кошка…” 508

Довольно сложная смысловая игра: буквы, вырванные из азбуки, образуют звукосочетание “пс” — междометие, выражающее чувство гадливости; с другой стороны, старые названия кириллических букв обозначают начало (“Слово”) и конец (“Покой” будущего века).

Расчленение разумной плоти мира как всеобъемлющего Слова под порывами “мусорного ветра” — необратимый процесс вселенской порчи. Эсхатологические мотивы у Клюева связаны с “мусорными” коннотациями:

Когда-нибудь хрустнет небесная гнида —
Рябой полумесяц под ногтем стихий.

Четвертый Рим (“Не хочу быть знаменитым поэтом…”637

“Рваная кожа” небес, “острупевшая” земля, на которой “загноились ландыши и арфы” “Плач дитяти через поле и реку…” 339-340, свидетельствуют о том, что человек не выполнил своего предназначения, пренебрег равно небесными и земными обязанностями (“Нет Марии и вифанской Марфы…” “Плач дитяти через поле и реку…” 340). Людям достанется в удел духовное “пустополье” или, в лучшем случае, память о том, чего больше нет: “Им “Погорельщины” угли / Мы в груду звонкую сгребли” Песнь о Великой Матери 737). Бог — “…Очиститель… с пламенеющею метлой” “Умирают звезды и песни…” 501 — предает оскверненный мир огню. Но возродится ли человечество?

В клюевских текстах 20-30 годов присутствует мотив человека как “отброса” мироздания: “род людской” как бы вычеркивается из замысла Божественного Домостроительства. Так, в поэмах Погорельщина и Соловки место человека заступают звери, птицы и растения[46]. Последние спасальцы Великого Выга, готовясь к самосожженческой “гари”, прощаются не с людьми, а с медведями, рысями, лосями, лебедушками и тетерками... Им обещают они небесное заступничество и раздают на молитвенную память “по иконке”. А “вся тварь вблизи и вдалеке” отвечает — “на человечьем языке” — молитвой св. Симеона Богоприимца: “Ныне отпущаеши...” Погорельщина 683. Защищать землю “от кар” завещают птицам небесным соловецкие святители Соловки 669. Богородицу с младенцем Христом, покидающих пустые поля, слезно удерживают огородные растения, обещая уготовить новый вертеп “для Христова Рождества!” Соловки 670[47]. Люди же во всех этих текстах “обезлюдены”[48], отчуждены от Слова (им “мычать да тренькать” Погорельщина 695). Былые святыни “множат тленье и навоз”, дома чадят “гарью человечьей”: “Все перегной — жилище сора”[49].

Таким образом, “мусорному” человечеству предстоит, по мысли Клюева, либо раствориться в небытии, либо... каким-то образом возобновить утраченную связь с “жизнедательным глаголом”. Однако это уже другая тема.

Опубликовано в:

Кисельова Л.О. Мифологическая семантика «мусора» в поэзии Николая Клюева // Studia Litteraria Polono-Slavica. — Warszawa: SOW, 1999. — T. 4. — S. 253-269.

 

[1] По Элиаде “любое освященное пространство совпадает с Центром Мира, точно так же как и время какого бы то ни было ритуала совпадает с мифическим временем начала” (Мирче Элиаде. Космос и история. — М., 1987. — С. 45). Заметим, что таким пространством может быть и пространство слова, к очищению и сакрализации которого направлены усилия поэтов Серебряного века.

[2] См. статью “Возврат к Пушкину”. Розанову свойственно христианское понимание “мусора” как греховного начала (искажения, порчи первоначального замысла), что явствует из полного текста данного места: “Мусора, сора, зависти — никаких смертных грехов”. (Розанов В.В. Сумерки просвещения. Составитель В.Н.Щербатов. — М., 1990. — С. 367).

[3] “Чуждость” Пушкину и “глухота” к его голосу свидетельствуют, как утверждает Розанов, о безнадежной засоренности культурного сознания. См., например, розановскую характеристику “академических” изданий Пушкина: “На Пушкина точно высыпали сор из ящика, и он весь пыльный, сорный, загроможденный” (Розанов В.В. Сумерки просвещения. — С. 413).

[4] Розанов В.В. Сумерки просвещения. — С. 452.

[5] Там же. — С. 489.

[6] Письмо конца октября 1908 года. См.: Письма Н.А.Клюева к Блоку. Вступительная статья, публикация и комментарии К.М.Азадовского // Литературное наследство. — Том 92. Кн. 4. — М., 1987.

[7] Блок А.А. Собрание сочинений. В 6 томах. — М., 1971. — С. 43.

[8] Николай Клюев. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н.Н. Скатова, вступительная статья А.И. Михайлова. — СПб., 1999. — С. 141. Далее все цитаты из произведений Н.Клюева, кроме специально оговоренных, приводятся по этому изданию с указанием страницы в тексте статьи.

[9] Матфей 23:15: “Горе вам, книжницы и фарисее; лицемери, яко преходите море и сушу, сотворити единаго пришелца: и егда будет, творите его сына геенны сугубейша вас”.

[10]

О горе! В потире ныряют акулы,
Тела пожирая и жертвенный сор.

Медный кит (“Объявится Арахлин-град…”394

«Какой великопостный сор
Поэт рассыпал по портрету!

“Портретом ли сказать любовь…” 500

Мельчайшая частица сакрального вещества сохраняет, как известно, силу и значение целого. Отметим в связи с этим неоднозначность “сора” и в одном из поздних стихотворений Клюева:

Россия была глуха, хрма,
Копила сор в избе, но дма,
В родном углу пряла судьбу…

“Россия была глуха, хрома…” 599

[11] Например, в “Избяных песнях”: “…странники-годы почили золой” “Шесток для кота — что амбар для попа…” 236. В стихотворении “Шепчутся тени-слепцы...” непременным атрибутом “Божьего рая” мыслится “надпечная сажа” 330.

[12] Своеобразная одушевленность могилы настолько бесспорна для поэта, что возникает сравнение: “Есть, как в могилах, душа у бумаги…” “«Умерла мама» — два шелестных слова…” из цикла “Избяные песни” 236.

[13] См.: “В селе Красный Волок пригожий народ…” из цикла “Избяные песни” 242. “…замолкли грановитые погосты”, — пишет поэт в трагическом посвящении Этторе Ло Гатто 1929 года (Николай Клюев. Сочинения. Под общей редакцией Г.П.Струве и Б.А.Филиппова. — Mnchen, 1969. — Т. 1. — С. 209).

[14] Ср. есенинское: “Вытекшей душою удобрить чернозем” (Сергей Есенин в стихах и жизни: Стихотворения, 1910-1925. Вступительная статья и составление Н.И.Шубниковой-Гусевой. — М., 1995. — С. 170).

[15] “Изба — святилище земли...” из цикла “Поэту Сергею Есенину” 299-300. О старообрядческой “литургии жизни” в связи с творчеством Клюева см.: Vroon Ronald. Старообрядчество, сектантство и “сакральная речь” в поэзии Николая Клюева // Skupiska staroobrzdowcw w Europie, Azij i Ameryce: Ich miejsce we wspczesnym wiecie. — Warszawa, 1994. — P. 244-247. Приведем также слова Элиаде о восприятии христианства как “космической литургии” крестьянами Восточной Европы: “…космическое христианство жителей сельских областей исполнено ностальгии по природе, освященной присутствием Иисуса, ностальгии по Раю…” (Элиаде М. Аспекты мифа. — М., 1996. — С. 172-173)

[16] См. стихотворение “Плач дитяти через поле и реку...” 339-340. А по земной кончине человека “уборкой” души занимается Господь:

…Очиститель сходит
С пламенеющею метлой,
Сор метет и пятна выводит,
Хлопоча, как мать, над душой.

“Умирают звезды и песни…” 501

[17] Ср.: “Простираяй небо яко кожу”: “Основаяй землю <...> Бездна яко риза одеяние ея” (Псалтирь 103: 2, 5-6).

[18] Клюев Н. Сочинения. — Т.1. — С. 212.

[19] Такое слово — “плод Древа Жизни”. См. стихотворение “Я — древо, а сердце — дупло...” 326-327.

[20] Стихотворение “В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой...»…” 370 и “Каин” (Клюев Н. Каин // Наш современник. — 1993. — №1. — С. 95, 97).

[21] Термин М.К.Мамардашвили, подробно характеризовавшего этот процесс на одной из своих лекций: “Разрушено поле… возможной артикуляции, кристаллизации мысли, эстетического состояния, переживания” (Мамардашвили М.К. Закон инаконемыслия // Здесь и Теперь. — №1. — М., 1992. — С. 91).

[22] Подробно об этом см. в моей статье “Есенин и Клюев: скрытый диалог” (Киселева Л.А. Есенин и Клюев: Скрытый диалог // Николай Клюев. Исследования и материалы. — М., 1997. — С. 194-194).

[23] Такое определение поддевки дает Даль. О сохранении этой традиции в современном старообрядческом внутрицерковном быте свидетельствует А.Г.Дубинин в статье “Современная традиционная культура русского старообрядчества (Курск и его окрестности)” (Skupiska staroobrzdowcw. — С. 161). “Поддевка” в более позднем значении этого слова (длинная верхняя одежда с рукавами) на Русском Севере называется “понадевкой” (из собственных полевых наблюдений).

[24] Ср. у Есенина:

Город, город, ты в схватке жестокой
Окрестил нас как падаль и мразь.

(Сергей Есенин в стихах и жизни: Стихотворения, 1910-1925. — С. 212).

[25] См., например: “Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный суд…” из цикла “Из «Красной газеты»” 379-380, “Господи! Да будет воля Твоя…” 413, “Городские, предбольничные березы…” 368-369. Подробнее об этом будет сказано далее.

[26] О “Новом Иуде”, об “иудиных осинах” поэт упоминает и в произведениях, обращенных к Есенину (“В степи чумацкая зола…” 499, Плач о Сергее Есенине 656), и в цикле Разруха (“Есть демоны чумы, проказы и холеры…” 629, 670).

[27]

Жизни дерево надколото,
Не плоды на нем, а головы.

“Мы — ржаные, толоконные…” из цикла “Владимиру Кириллову” 397

[28] См. поэму “Медный Кит”, в которой Клюев дает наиболее впечатляющую картину вселенского распада и “порчи” мироздания:

Смердят облака, прокаженные зори,
На Божьей косице стоногая вошь.

Медный кит (“Объявится Арахлин-град…”394

[29] Так, в цикле “Разруха” читаем:

Есть демоны чумы, проказы и холеры,
Они одеты в смрад и в саваны из серы.
Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей,
Чтоб утолить колтун палящей огневицей,
Холера же с зурной, где судороги жил,
Чтоб трупы каркали и выли из могил.
Гангрена, вереда и повар-золотуха…

“Есть демоны чумы, проказы и холеры…” 627

[30]

Слепящий венец и запястье —
В обмен на сорочий язык!..

“Теперь бы герань на окнах…” 427

[31] Мотив этот берет начало в стихотворении 1918 года “Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный суд…” из цикла “Из «Красной газеты»” 380:

С кофейником стол, как перина, уютен
Для граждан, продавших свободу за кал.

[32] Ср.:

И желанна великая треба,
Чтоб во прахе бериллы и шелк
Пред иконой Бориса и Глеба
Окаянный поверг Святополк!

“От иконы Бориса и Глеба…” 512

Братоубийце не нужны
Горящий плат и слез озера
Неопалимой Купины!

Каин — (Наш современник. — С. 95)

Моя песенная потреба,
Стихов валунная сила

“От иконы Бориса и Глеба…” 511

Во рву, где плесень и ботва,
Угомонится мозг поэта…

“Отрубленная голова… 453

[33] О формульном значении словосочетания “бархат ал и рыт” свидетельствуют и другие примеры: “…сгибнет бархат ал и рыт…” Песнь о Великой Матери 762, см.: “Рыт бархат…” Песнь о Великой Матери 720.

[34] Первая строка стихотворения “Миновав житейские версты...” в черновике, копия которого любезно представлена мне С.И.Субботиным, звучит иначе:

По Марксу умереть просто —
Умереть, как золе в печурке,
Без малинового погоста,
Без сказки о котике Мурке.

[35] Цитата из стихотворения “По жизни радуйтесь со мной...”, в котором Клюев говорит о себе: “Он жив, олнецкий ведун…” 592.

[36] Иезекииль 37: 1-11. Ср.:

Глядь, в черепе утлом — осиные соты,
И кости ветвятся, как верба в цвету.
<...>
И Бог зеленеет побегом ветловым
Над новою твердью, над красной землей.

“Поле, усеянное костями…” 472

Отметим, что ветвь — символ целительной и чудодейственной силы, а также жертвоприношения (Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. Образ мира и миры образов. — М., 1996. — С. 72-74).

[37]

О распните меня, распните,
Как Петра, — головою вниз!

Читаем в стихотворений “Поселиться в лесной избушке…” 432 сборника “Львиный хлеб”, вышедшего в 1922 году. В Песне о Великой Матери (очевидно, в связи со своей книжкой “Ленин” 1924 года, куда вошли, в основном, стихи 1918-1919 годов) Клюев пишет:

Увы... волшебный журавель
Издох в октябрьскую метель!
Его лодыжкою в запал
Я книжку <“Ленин”> намарал,
В ней мошкара, и жуть болота.
От птичьей жёлчи и помёта
Слезами отмываюсь я
И не сковать по мне гвоздя,
Чтобы повесить стыд на двери!.. 752

[38] Хотя хорошо известен гневный протестующий отклик Клюева на эти кощунственные акции в статье “Самоцветная кровь” (Николай Клюев. Сочинения. — Т. 2. — С. 364-368).

[39]

Видно, нет святых и злодеев
Для индустриальных небес.

Так пишет поэт в стихотворении, озаглавленном “Республика” 385.

[40] Письмо 1915 года (август). См.: Сергей Есенин в стихах и жизни. Письма. Документы. Общая редакция Н.И.Шубниковой-Гусевой. Составление С.П.Митрофановой-Есениной и Т.П.Флор-Есениной. — М., 1995. — С. 207.

[41] См. соответствующий фрагмент поэмы Погорельщина 686-688.

[42] Соответственно разрушается “музыка” бытия: лейтмотивом “новой эры” становится “верезг мерзостной свирели” (“Есть демоны чумы, проказы и холеры…” из цикла “Разруха” 630).

[43] Николай Клюев. Сочинения. — Т. 1. — С. 209.

[44] Ср. трехстишие Клюева о Мережковском:

...Солдаты испражняются.
Где калитка, где забор —
Мережковского собор.

Николай Клюев. Сочинения. — Т. 2. — С. 221.

[45] Маковский М.М. Сравнительный словарь. — С. 117-119.

[46] Подробно об этом см. в моей работе “Русская икона и творчестве Николая Клюева” (“Православие и Культура”. — К., 1996. — №1. — С. 46-65).

[47] Этот фрагмент содержится также в поэме Каин — как “песнь монаха” (Клюев Н. Каин. — С. 97).

[48] “Люди обезлюдены, звери обеззверены...”, — читаем мы в стихотворении “Наша собачка у ворот отлаяла...” 537.

[49] Клюв Н. Каин. — С. 95.