Л.А.КИСЕЛЁВА, О.В.ПАШКО

ВОСПРИЯТИЕ И ОСМЫСЛЕНИЕ ТВОРЧЕСТВА ЕСЕНИНА В УКРАИНЕ: НАЧАЛЬНЫЕ ЭТАПЫ РЕЦЕПЦИИ

В среде молодых киевских филологов-русистов бытует такое шутливое утверждение: "О Есенине в Украине писали еще до его рождения". Эта шутка - реакция на обнаруженные в ныне доступных архивных фондах свидетельства исключительно глубокого, заинтересованного внимания к личности и творчеству Есенина, ранней и своеобычной рецепции его поэзии украинскими современниками.

Неисчислимы упоминания о Есенине в украинской печати на рубеже 1920-1920-х гг. и в особенности - в 1925-1928. Народный легендарий сохранил яркие предания о поэте, а не так давно вышла в свет достаточно курьезная книга "Был ли украинцем Сергей Есенин" (1). Миф о неизвестных материалах "из архива Сергея Есенина" с украиноязычными стихотворениями "нашего великого поэта" (которые представлены в этой книге и снабжены фантастическим комментарием) возник не случайно. Художественные поиски и творческие завоевания Есенина воспринимались в контексте украинского культурного возрождения с особым интересом и пониманием: соприродными исканиями отмечено становление украинской семантической поэтики, ориентированной на язык национальной традиции (2). Левоэсеровские идеи, отраженные в есенинских текстах, также ложились на благодатную почву, поскольку во многих городах Украины находились "центры" социалистов-революционеров (3). Заметим, что и "скифство" стало в Украине первых послереволюционных лет горячей темой, которая по-своему осмыслялась певцами "степной Эллады" (4). Но, видимо, главной причиной столь обостренного внимания было то, что Есенин воспринимался как живое воплощение культурной модели национального возрождения, в связи с чем не только его художественное творчество, но и все детали "жизнетекста" требовали соответствующего осмысления. В данной статье мы попытались отразить основные моменты такого осмысления.

* * *

Одно из ранних свидетельств рецепции творчества Есенина украинской литературной мыслью - рецензия 1918 г. на книгу Е.Новской "Звезда - Земля. Стихи". Рецензент указывает на "целый ряд стихотворений", обнаруживающих "общность мотивов с "народными" поэтами - Клюевым, Есениным", - причем отмеченные произведения названы "лучшими вещами" поэтессы, демонстрирующими "сильную" концовку и "дар лапидарной строфы" (5).

Начиная с 1919 г., имя Есенина постоянно упоминается, чаще всего рядом с тремя другими, знаковыми для эпохи именами - "И Белый, и Блок, и Есенин, и Клюев…" (6). "Все четверо, - подчеркивает современный исследователь украинской литературы, - принадлежали к движению так называемых "скифов", политически близкому идеалам крестьянского социализма" (7).

Именно "скифство", отчетливо ассоциировавшееся с националистическими тенденциями, определяло культурологический контекст послереволюционного возрождения для нового поколения украинских писателей. Даже в середине 20-х годов "воинствующий национализм" и "скифство по Иванову-Разумнику" воспринимались как синонимы. Так оценивается в литературной хронике журнала "Червоний шлях" за ноябрь-декабрь 1925 г. изданная в Праге книга Е.Маланюка "Стилет і стилос", при этом упоминаются и "модные поэты русской революции эпохи марта" (8). "Культурной", по определению рецензента, книге Маланюка противопоставлены "слабенькие упражнения на эпические и лироэпические темы", с обязательными для эмигрантской поэзии "бандургопачноочкурными" мотивами (9) в поэтическом сборнике другого автора. Таким образом, поэзия российских "скифов" косвенно признается в качестве национального культурного образца.

В харьковском еженедельнике "Мысль", подводя литературные итоги 1918 года, В.Рожицын также подчеркивал ведущую роль "скифского" направления - "варварского, богатого силами" (10). "Романтика крестьянской революции", высоко оцениваемая В.Рожицыным, в киевской печати 1919 года вызывала противоположные оценки, чаще отрицательного свойства, причем идеологический спор перерастал в эстетическую дискуссию.

Предметом дискуссии становились и произведения Есенина, появляющиеся в украинских газетах, журналах и антологиях.

Отклики на публикацию в Киеве есенинских "Товарища" и "Певущего зова" (в сб. "Стихи и проза о русской революции") так или иначе связаны со "скифством" - и в русском, и в украинском его вариантах. В самом издании, в преамбуле к публикуемым текстам, значится: "Оба стихотворения Есенина были напечатаны во втором сборнике "Скифы"" (11). Помещены есенинские "маленькие поэмы" между сказками Горького, опубликованными в июне 1917 в петроградской "Новой жизни" (про Кузьмичей-Лукичей и про Ваньку), и третьим отрывком из "Слова о погибели земли Русской" Ремизова, напечатанным в тех же "Скифах".

В.Агатов, чьей статьей "Литературные заметки" завершается сборник, пишет о том, что тема Революции стала определяющей для группы писателей, представленных в сборнике "Скифы" и журнале левых эсеров "Наш путь", и выделяет "целый ряд поэм и стихотворений, созданных поэтами-неонародниками, Николаем Клюевым, Сергеем Есениным и др." (12). Однако автор полностью солидаризируется с "антискифским" комментарием обозревателя "Книжного угла" к цитатам из текстов Клюева и Есенина, заявляя о падении художественного мастерства поэтов в "революционных стихах" (13).

Еще более резко высказался по этому поводу С.Мстиславский. Называя Клюева, Есенина, Орешина "доподлинно народными поэтами", в чьем творчестве "виделись многие провозвестники будущего искусства, проблески грядущих достижений", автор с горечью пишет о постигшей их заслуженной каре за измену высокой поэзии и вечным ценностям: "…наглухо задернула их чадная завеса… <…> Нарочитость - есть отрицание искусства" (14).

Крайнему осуждению революционная поэзия Есенина подверглась в известном памфлете И.Эренбурга "Завсегда блюдолизы": "Я говорю не о жалких стихоплетах, нет, передо мной имена очень талантливых молодых поэтов: Маяковского, Клюева, Есенина и др. … В 1918 году, при "просвещенном абсолютизме" Луначарского и должном поощрении "чрезвычаек", воскресла придворная ода…" (15).

Примирительно звучат на этом фоне слова С.Марголина о неизбежном "максимализме в искусстве" и о том, что творчество певцов революции, "пусть несуразное", есть все же "некая вера, религия". "Утонченные Александр Блок и Андрей Белый, умиротворенные Есенин и Клюев - они все словно сорвались с утесов и мчатся к каким-то провалам безудержно, с искривленным лицом, но в чаду таинства неизвестных переживаний" (16). Словно предвосхищая трагедийный всплеск лирического максимализма Есенина в 20-е годы, С.Марголин выделяет главную творческую интенцию названных "поэтов Советской России": "они вбирают в себя несуразную действительность и выносят из себя четко скрепленные гармонические образы хаоса" (17).

Другой критик, А.Лаврецкий (И.М.Френкель (18)), тогда же - осенью 1919 г. - выступает в двух номерах киевской газеты "Жизнь" со статьями "Импровизация культуры" и "Гипноз трагедии". Автор видит главную опасность расплеснувшейся революционной стихии в "максимализме жертвы", причем отмечает, что "у поэтов более близких к народу - Клюева, Есенина и др. этот максимализм характерно сочетается с фатализмом" (19). "Мистическое народничество", по убеждению А.Лаврецкого, - это наиболее органичное для русской национальной традиции явление; но это и высшая точка развития художественной мысли: "Если что-то останется от эпохи революции, то вернее всего, произведения группы писателей, примыкающих к левому народничеству. Ее представители - Блок, Белый, Клюев, Есенин и их истолкователь Иванов-Разумник - связаны крепкими нитями с нашим литературным и общественным прошлым. Это не люди без роду и племени, без веры и традиции. Это русские люди. Возглавляемое ими литературное направление - явление глубоко русское. Изучение его должно способствовать пониманию русской революции с национально-психологической точки зрения" (20).

Причина столь высокой оценки раскрывается в предыдущей статье А.Лаврецкого, обличающей неизбежную "роковую упрощенность" большевистской культуры, что ведет за собой "воскрешение первобытного клана в области морали и внутренних прав. - Личности не стало… Упразднили за ненужностью и внутренний мир человека с его вековой сложностью, с его интимной жизнью, из которой, как из темных недр земли, вырастают творческие семена" (21). Психологической сущностью большевизма А.Лаврецкий считает "веру в ненависть", которая становится не только источником разрушительной деятельности, но и основой импровизации - единственно возможного для энергии ненависти вида творчества. "Самодовление культурного процесса - вот основа культуры, вот закон ее плодотворности, общезначимости. Импровизация же бесплодна. <…> Безумному времени соответствует безумный опыт импровизации нового общества, новой культуры, нового сознания" (22).

Вот в таком контексте мог восприниматься в Киеве 1919 года "Певущий зов" Есенина, с его начальным "Радуйтесь!" и словно предостерегающей заключительной строфой: "Кто-то учит нас и просит / Постигать и мерить. / Не губить пришли мы в мире, / А любить и верить" (23).

Ведь в газетах и журналах "сторастерзанного" Киева все громче раздавались голоса сторонников "энергии ненависти" и "революционной импровизации". В №1 "Рабочего журнала" за 1919 г. помещена статья И.Ростовой "Революционная правда в русской поэзии", организующая сознание читателей в нужном направлении: "Красоту революции рабочий-поэт видит не в нездешних образах Блока и Белого, не в распаханных нивах Клюева и Есенина… - для него красота революции - красота железа и меди, симфония восстания, - в гуле моторов и сирен" (24). В неонароднической поэзии, предостерегает И.Ростова, нет "красоты революционной борьбы". Иначе говоря, нет той самой "энергии ненависти" - разрушения живой жизни и духовной традиции. Хотя "сермяжная поэзия Клюева, Есенина, Орешина ближе к революции", чем поэзия "буржуазная" ("потому что ближе они к земле"), но "в их творчестве, пахнущем черноземом и ржаным хлебом, нет поэзии борьбы и силы. Их революция - елейная революция" (25).

"Чернозем", который оказался несовместимым с "красотой революционной борьбы", отнюдь не случайно возникает в финале упоминавшегося выше стихотворения П.Тычины "И Белый, и Блок, и Есенин, и Клюев…" ("Чорнозем підвівся і дивиться в очі..."). О "черноземе", "диком и вольном", шла речь в знаменитой монографии В.Эрна: "В Сковороде проводится божественным плугом первая борозда... И в этом черноземе, в этой земляной народной природе Сковороды мы с удивлением видим основные черты, характеризующие всю последующую русскую мысль" (26). Учитывая масштабы и резонанс дискуссии вокруг книги Эрна в украинских литературно-философских кругах (27), нельзя не усмотреть связи приведенной выше цитаты со стихотворением Тычины; слова поэта о поднявшемся и глядящем в глаза "черноземе" глубоко символичны, их можно отнести как к русской, так и к украинской духовной традиции. Именно эта традиция и находилась под прицелом пролетарской критики.

Во втором номере "Рабочего журнала" за 1919 г. встречаем знакомый набор слов: "хаос новой жизни", "гармоническое целое", даже определение "мистический", которым нередко характеризовали "неонародническую школу". Однако выводы апологета пролетарской литературы Семена Родова прямо противоположны выводам Марголина и Лаврецкого - он предостерегает от возврата к "старым источникам вдохновения", к "мистически-растерянному состоянию, в котором пребывают представители неонароднической школы Н.Клюев, С.Есенин и др." (28). И закономерно, что проповедник "нового искусства" в качестве отрицательных образцов косвенно указывает на Есенина и Клюева: "оставив за собой шепот трав, шелест нив, шум леса, журчанье ручьев и талой весенней воды; не видя пылающих зорь, светлой лазури, зеленеющих и желтеющих на синем фоне леса нив, - поэт все звуки и краски природы… переносит на завод" (29).

К разрушению "самодовлеющего искусства", укорененного в национальной традиции, а потому противостоящего "декоративной импровизации культуры" (о чем писал Лаврецкий) призывала в 1919 г. и харьковская "Мысль" (Еженедельный научный марксистский журнал), излагая постулаты "школы А.Богданова" с комментариями В.Базарова. Богдановская цитата, разъясняющая причину несовместимости стихотворений "талантливых поэтов Клюева, Есенина и других" (30) с творчеством "социалистической культуры", видимо, показалась столь важной, что в рецензии на журнал "Мысль" она полностью повторена. Обличая поэтов, сплотившихся вокруг левоэсеровского знамени, Богданов писал: "Тут всюду фетишизм "землицы", основы своего хозяйства, тут и весь Олимп крестьянских богов - и Троица, и Богородица, и Егорий храбрый и Никола Милостивый, а затем постоянное тяготение к прошлому, возвеличивание... вождей неорганизованной, стихийной силы народа..." (31).

С другой стороны, в той же "Мысли" и в том же 1919 г. публикуются "Письма из Москвы" Н.Северского, в которых национальные основы искусства отнюдь не отрицаются и раскритикованный пролеткультовцами "Красный звон" со стихотворениями "Клюева, Есенина и др." вызывает одобрение: "И пусть краснее и краснее поет свое "многая лета" вологодский мужик - поэт-Клюев - кремлевской стене. Нам, любящим свою Москву, это по душе" (32).

Проблема "своего" языка в новой литературе создала еще одну сферу пристального внимания к поэзии Есенина. В.Шкловский, выступая в киевском "Гермесе" (апрель 1919) со статьей "Из филологических очевидностей (современная наука о стихе)", подчеркивает: "Сейчас, когда литературный язык влиянием школы, солдатчины и фабрик распространил московский говор, вытеснив говоры народные, на фоне коих он воспринимался на местах, эти говоры начинают, меняясь с ним местами, вытеснять его из литературы. <…> И мы видим Есенина, Клюева, Асеева, Ширяевца, первоначально выступавших со стихами на литературном языке, ныне же культивирующих "народную речь", которая является определенным литературным приемом" (33). Важно отметить, что первые переводчики Есенина на украинский язык пытались также использовать диалектную лексику, чтобы передать своеобычность есенинского текста. В то же время именно в среде украинской филологической науки уже в 1926 г. будет высказано убеждение о некорректности применения понятия "литературный прием" к поэзии Есенина (о чем подробнее будет сказано в дальнейшем).

В 1923 году в Киеве издается (и в том же году переиздается) составленный Л.Войтоловским сборник "Революционная поэзия: Чтец-декламатор". В предисловии составитель указывает на частушку как предшественницу "могучей революционной песни": "Вскоре эта припевка разрасталась до размеров революционного стихотворения и вынесла на поверхность жизни новых поэтов, солнцепевцев и песенников - Клюева, Есенина… и многих других" (34). В предисловии ко второму изданию, словно оправдываясь, исправляя свою "ошибку" в наименовании первенствующих "солнцепевцев", Л.Войтоловский пишет следующее: "Да и сейчас еще некоторые из новообращенных свою ненависть к старине скрывают не менее старательно, чем прятали прежде свою любовь к революции (С.Есенин, Н.Клюев)" (35).

Ранее, в 1921 г., в Харькове появилось аналогичное издание с несколько комичным подзаголовком - "Октябрь в поэзии: Революционный чтец-декламатор". В послесловии В.Рожицын писал о "скифском" творчестве, "социально родном деревне", как об одном из мощных художественных потоков, объединивших разных писателей. Названы четыре уже привычных имени: Блок, Белый, Клюев, Есенин, - но упоминание о деревне невольно выдвигает двух последних поэтов на главное место. Здесь же В.Рожицын отмечает связь "скифского" творчества с имажинизмом: "Позже оно распалось и отлилось в мягкие формы имажинизма - образотворчества, как прежде близкого народничеству, но сроднившегося с городской буржуазией" (36). Читатель мог бы воспринять этот пассаж как утверждение органичности есенинских исканий и его творческой эволюции, но автор послесловия счел необходимым отмежеваться от подобных трактовок: "Иванов-Разумник, берущий на себя невыгодную роль коммивояжера левоэсеровских литературных товаров, склонный утверждать, что никто, кроме имажинистов, не умел сказать честного и художественно-продуманного слова об Октябрьской революции, - ни в коем случае не прав" (37).

Весь этот разнобой критических суждений определил широту диапазона рецепции есенинского творчества в 20-е годы. Имя Есенина становилось знаковым; его влияние усматривали в творчестве самых несхожих между собой писателей. Знаковыми становились и отдельные тексты, в особенности переводы, что подчас создавало вокруг них заговор молчания.

Так, "Волчья гибель" в переводе бывшего сичевого стрельца Ол. Бабия (38) не упоминается в добротной научной библиографии "Иноязычная литература в украинских переводах", составленной Ю.Меженко и Н.Яшеком (39) (хотя другие переводы Ол.Бабия, опубликованные в то же время и в том же издании, указаны (40)). Уже в названии ("Загин вовка") акцентирован мотив героической неравной борьбы: "гибель" переводится не как "загибель" - вместо этой лексемы появляется менее употребительное слово "загин", имеющее яркую эмоционально-экспрессивную окраску (отметим также возможную паронимической атракции: "загін" по-украински означает "отряд"). Переводчик несколько сокращает есенинский текст (отсутствуют вторая и четвертая строфы) и значительно усиливает эффект метрического разнобоя, создает конвульсивный ритм стиха, который лишь в трех заключительных строфах успокаивается, обретая размеренную эпическую интонацию. Усиливается также мотив вражеского противостояния: слово "враг" возникает и в последней строфе, а вместо "песни отмщенья за гибель" появляется иная поэтическая формула - "гімн пімсти за горе", что расширяет смысл концовки. Остается добавить, что львовский журнал "Літературно-науковий вістник", где опубликован "Загин вовка", перед текстом перевода поместил рассказ о расстреле повстанцев ("На розстріл"), а далее - письма В.Короленко к А.Луначарскому о большевистской политике. В этом контексте антибольшевистский смысл стихотворения "Загин вовка" очевиден (оригинал в российской критике тех лет трактуется как антиурбанистический "манифест" Есенина (41)). Таким образом в сознании украинского читателя возникало представление о "подпольном" Есенине, - возможно, здесь и коренится миф об "украинском архиве" поэта, сохраненном не кем иным как Степаном Бандерой (42)...

В 1925 г. в Харькове была издана "Антология русской поэзии в украинских переводах", где Есенин помещен рядом с Маяковским, причем оба поэта представлены равным количеством текстов - шесть (для сравнения заметим, что из поэтического наследия Блока выбрано четыре произведения - три стихотворения и поэма "Двенадцать"; Анненского, Белого, Кузьмина, Ахматовой - по одному стихотворению). Вот как выглядит есенинская подборка (43): "Про вечір золотий замислилась дорога..." ("О красном вечере замыслилась дорога…" - в пер. О.Бургардта); "Золоте закружляло листя..." ("Закружилась листва золотая..." - в пер. М.Бажана), "Товариш", "Пантократор" (обе "маленькие поэмы" - в пер. Ю.Яновского); "Обридло в ріднім жить краю..." ("Устал я жить в родном краю…") и "А.Марієнгофу" ("Я последний поэт деревни…") - в переводе М.Щербака. Редактор и составитель антологии Б.Якубский пишет во вступительной статье о "сентиментальной стилизации и идеализации наиболее характерных, но и наиболее консервативных черт крестьянского мировоззрения", что, по его мнению, свойственно "так называемой "крестьянской поэзии" в русской литературе" (44). К этом течению автор относит Клюева, Клычкова, Орешина и - в качестве "наиболее ценного и самого интересного явления" - "крестьянский период творчества Есенина" (45). Любопытно, что проф.Якубский проводит параллель с украинской литературой: "Достаточно даже беглого сравнения, чтобы увидеть, что поэты "Плуга" (46) во сто раз живее и активнее, их село живет уже революционной жизнью, у них есть порыв и уже ни следа не осталось от религиозной пассивности старой крестьянской жизни" (47). Однако именно отдельных писателей-"плужан" впоследствии обвинят в подражении Есенину; именно в этой среде гибель поэта вызовет наиболее трагические отзвуки, о чем будет сказано далее.

* * *

О потрясении, вызванном смертью Есенина, и молниеносной реакции украинских поэтов на это трагическое событие свидетельствует, например, отклик знаменитого украинского футуриста Мыхайля Семенка - "Пісня трампа" (48). Написанное в Одессе, это стихотворение 10 января 1926 г. уже было опубликовано в харьковской газете "Культура і побут". Текст содержит ряд деталей похорон и гибели Есенина; однако и эти детали, и пересказанная цитата из предсмертного "До свиданья…", тесно переплетены с жизнью самого автора, как он сам в том признается. Так образуется мифологический сюжет ухода Поэта от "жизни липовой": "Выпил, жизнь выпил…" (о Есенине в начале стихотворения); "выпью и я, выпью…" (о себе - в финале). Ритуальный подтекст мотива "выпитой" жизни соответствует авторскому осмыслению известного эпизода: "Тричі приложили до Пушкіна тілом сухим твоїм", - погибший поэт (=сухая ветвь) как бы воссоединяется с бессмертным "Древом" поэзии.

В первых печатных откликах на смерть Есенина неоднократно встречаются аллюзии на Пушкина и пушкинского Моцарта, причем с актуальным подтекстом. Так, в некрологе, опубликованном в киевском журнале "Глобус", слова "гуляка праздный" переводятся как "гуляка неробочий", что, применительно к молодому Моцарту-Есенину, выглядит своеобразной антитезой к "поэту-рабочему", недавнему лефовскому образцу (49). Естественно, здесь же присутствует ключевой для многих аналогичных заметок мотив крестьянского мироощущения Есенина. Автор, подписавшийся криптонимом В.Д., объясняет трагедию "самого талантливого поэта нашей переходной эпохи" не столько отравляющей атмосферой "сектантов от литературы" и "халтур-трегеров", сколько фактом происхождения: "Случилось так, что Есенин - выходец из села…" (50). Характерно, что разобранное на цитаты и эпиграфы прощальное стихотворение Есенина в некрологе цитируется неточно - здесь акцентируется слово "земля": "Умирать на земле не ново, / Но и жить на земле не новей". Добавим, что некролог, портрет в траурной рамке и текст под ним - "Не жалію, і не зову, й не плачу..." (пер.В.Атаманюка) вынесены на первую страницу "Глобуса", и весь материал озаглавлен традиционной народной речевой формулировкой: "Вкоротив собі віку Єсенін".

В другом некрологе, открывающем раздел "Критика і бібліографія" харьковского "Плужанина", трагедию Есенина также связывают с деревней, первоисточником его творческой мощи: "крестьянская стихия", просверкнувшая сперва в "идиллических рисунках" и "христианско-языческом символизме", орнаментально украсивших текст, во втором периоде творчества Есенина вспыхнула "своим бунтарством, мутным водоворотом, своеобразным "разбойничьим" анархизмом". Наконец, с 1924 г., - заключает автор (по-видимому, Мих. Рудницкий, один из переводчиков Есенина на украинский язык), поэт, пришедший к "дивной ясности пушкинского реализма", все более глубоко стал ощущать трагедию своей "оторванности от нового села" (51).

Впечатляет своей искренностью и драматизмом заметка Мих. Дубовика "Смерть Есенина" в январском номере катеринославского журнала "Зоря" за 1926 г. "Я не хочу писать некролог, - заявляет автор, - уже за неделю их написали достаточно… Хочется высказаться…" Суть этого высказывания в том, что истинной "тоски" погибшего поэта не поняли ни читающие лекции профессора, ни сочинители некрологов. "Русь! Русь - вот тоска поэта… Ей он писал кровью". Угадывая, отчего Есенин покончил с собой, никто, по убеждению Мих.Дубовика, не осознал главного: "это сказочный Лель, сын Солнца и Весны, пропел последнюю песню.

Да, Лель уже не будет петь. Леля нет…" (52).

Невольно вспоминается клычковский эпический замысел "Последний Лель"…

О революционных мотивах у Есенина в заметке сказано как о "крике стихийного крестьянина", прозвучавшего "с титаническим размахом" (53). По сути, весь некролог - надгробное рыдание о загубленной крестьянской культуре, хранящей память Руси, "певцом и глашатаем которой был Есенин". "И вот теперь говорят, что он был лишний. А лишний ли? И есть ли, вообще, что-либо лишнее?" Далее, цитируя "Русь уходящую" и вскользь упоминая о "слабых голосах" новых певцов "и теперь не совсем здорового края", Мих.Дубовик заключает свое пространное "высказывание" тем же горестным итогом: "Лель никогда уже не пропоет песни весной" (54).

Закономерно, что поэт Мих.Дубовик стал через несколько месяцев мишенью для пролетарского критика, солидаризировавшегося в оценке Есенина с "тов. Сосновским". В статье "Есенинские мотивы в украинской поэзии" (октябрьский номер журнала "Зоря") некто Василь Сокил пишет о "есенинской тоске", "березовой" печали, похоронных нотах и пророчествах собственной гибели, скорби "о чем-то утраченном и неповторимом" как главных "метках" вредоносного влияния погибшего поэта на украинскую литературу (55). Мих.Дубовик назван здесь "поетом-селюком", который неизбежно чувствует себя чужим в городе. В подтверждение своих разоблачительных комментариев к стихотворениям "селюка" автор приводит слова критика по фамилии Лакиза (звучит комично, так как по-украински это пренебрежительное название лакея), - о том, что "человек, органически не связанный с городом как целым комплексом новых общественных отношений,... теряется на городской брусчатке" (56). (Заметим, что расстрелянный впоследствии М.Дубовик был одним из так называемых "плужан" - украинских писаталей, которых Б.Якубский гордо противопоставлял российским как истинно революционных и вполне нашедших себя в новой жизни).

Первой попыткой научно осмыслить творчество Есенина в целом стала статья-некролог Евгена Перлина "Сергій Єсенін", опубликованная в киевском журнале "Життя й революція" в начале 1926 г. В этой и по сей день интересной работе высказывается убеждение в "поэтической и психологической цельности поэта, органичности его "исканий, достижений и разочарований". Говоря о религиозной составляющей крестьянского мировоззрения, Е.Перлин считает ее основой есенинского "стилистического орнамента" (57). Он связывает с понятием "крестьянский поэт" надежды на расцвет национального искусства и подчеркивает уникальную новизну человеческого и творческого феномена Есенина. "Поэтическое творчество Есенина, как и внешность молодого поэта, производили впечатление чего-то нового, здорового, полного всего того, чего не имели самые выдающиеся поэты того времени, - почвы, связи с родной страной, самостоятельного взгляда на жизнь, природу, - настоящего поэтического пафоса. Даже та своеобразная черта, которую мы замечаем уже в первых произведениях Есенина, - то, что по-русски называется "озорство", словно дополняла облик человека и поэта" (58) (это есенинское "озорство" автор трактует как "актуальную проблему жизни").

Интересно, что Е.Перлин говорит также о необходимости выработки новых критериев для оценки и анализа произведений Есенина. "Оригинальность его технической умелости, свежесть слов… бросаются с глаза", и "это должно быть темой специального исследования" (59), - пишет он. Вместе с тем, касаясь "сугубо технических приемов, которые использовал Есенин", Е.Перлин подчеркивает, что само слово "прием" кажется, применительно к этой поэзии, неуместным. И дело не только в беспримерной искренности есенинского таланта, а в целостности и пророческой силе всего "жизнетекста" поэта. "Мы не ощущали, - пишет Е.Перлин, - ужасного, настоящего, глубокого смысла в произведениях Есенина и обычно рассматривали их как "новый и интересный прием". Из-за этого мы только после смерти поэта заметили, что она, эта смерть, фактически уже давно шла за поэтом и жила в нем" (60).

"Подтекст" трагедии Есенина по-разному осмысляется украинскими современниками; мотивы его ухода дифференцируются и переживаются в личностном контексте. Об этом свидетельствует, например, стихотворение пролетарского поэта О.Саенко, помещенное в июньской книжке катеринославской "Зори". Текст закольцован строкой, вынесенной в заглавие: "Проридав Єсенін і Сосюра плаче", - а ключевой мотив утраченной молодости и несбывшихся надежд неожиданно дополняется таким обобщением причины "плача" обоих поэтов, которое, по-видимому, касается самого автора: "І тебе, як падло, життя волоче..." (61). Завершая свое стихотворение призывом: "Рано, рано, брате! Світ не розкулачено, / Не схились навіки на її плече", - О.Саенко обращается к Сосюре, но перед этим имплицитно вводит есенинскую цитату ("глаз златокарий омут" - "ніжно потонувши в золоті очей"). И хотя автор зовет поэта-лирика на простор мировых битв, где "режут и колют" "врага свободы", - неуклюжий идеологический пафос лишь подчеркивает обаяние трижды (вместе с заглавием) повторяемой строки: "Проридав Єсенін і Сосюра плаче…" Здесь подразумевается стихотворение В.Сосюры "Ну, прощай. Я тобі тільки жінка", опубликованное в февральском номере журнала "Всесвіт", вместе с фотографией Есенина, поражающей внешним сходством обоих поэтов. Рассказывая о своей личной драме, автор слово "примеряет" лирическому герою есенинскую судьбу. И неугомонный ветер напоминает об общем жребии поэтов: "Він такий, як і я, невгомонний, / Безталанний такий, як і я". Поэтому воображаемое самоубийство лирического героя заставляет поэта плакать по Есенину: "Тільки постріл... і мозок - на клоччя... / І волосся і кров на стіні... / От чому я минулої ночі / За Єсеніним плакав у сні" (62).

Подчеркнем, что именно мотивы неудавшейся любви и трагических предчувствий гибели критики Сосюры связывали с "есенинщиной", пытаясь свести влияние Есенина к "дохлой лирике", о которой издевательски говорил "черный человек" в одноименной поэме.

Однако мощный след "золотого метеорита", как называл Есенина М.Драй-Хмара в стихотворении, посвященном памяти поэта (63), невозможно было испревратить. М.Драй-Хмара - один из плеяды "неоклассиков" (как и переводивший Есенина О.Бургардт). Украинские неоклассики исповедовали аристократизм духа, "калокагатию", высокую культуру мышления и языка; боролись за обновление национального художественного сознания. Поэтому оценка Есенина Драй-Хмарой представляется весьма важной. Автор стихотворения "Пам'яті С.Єсеніна" вспоминает, как он впервые увидел и услышал поэта в Петербурге 1916 года. Иконописному образу звездоглазого юноши с "малиновым голосом", излучавшего нежность и околдовавшего зал небывалым поэтическим волшебством, противостоит "черный флаг", развевающийся теперь над Есениным, да еще "на стенах крови след", как символ его "горькой славы". В этом поэтическом воспоминании Есенин предстает как некий магический сгусток бытия: "весенний ручей", "вишневое цветенье дум", "певучесть полевой тропы", "душистый ветер", "ядреное жито перед грозою новых дней". "Отцвел соловьиный сад", не вернется тот, кто был "как ясень молодой"; но в сердце украинского поэта-современника Есенин по-прежнему "сияет, как золотой метеорит".

Апелляцией к живому сердцу (которое ведь "не из железа" и "не изо льда"?) завершается стихотворение другого неоклассика, Максима Рыльского, также появившееся в 1926 г. в журнальной публикации (речь идет о диптихе "Две веснянки" - второй его части). Уподобление поэта ветру (как, например, в знаменитых стихах Пастернака о Блоке или в посвященных Есенину текстах Сосюры и Драй-Хмары) и узнаваемый метроритмический рисунок есенинского "Колокол дремавший…" позволяют увидеть в этом произведении Рыльского диалог с тем, кто только что ушел в "книги" и в жизнь бесконечную:

Піднялися крила
Сонних вітряків,
І черешню білу
Вітер розбудив,
І війнув на книги,
Розметав листи...
Серце! Ти не з криги?
Не з заліза ти? (64)

Напомним, что стихотворение "Колокол дремавший…" первоначально было озаглавлено: "Пасхальний благовест" (IV, 357); мотив пробуждающейся жизни и воскресающего сердца в этом контексте особенно значим.

Поразительно, что есенинский интертекст, присутствующий во многих украинских публикациях 1926 г. (в том числе напрямую не связанных с именем поэта и его личной судьбой), в большинстве случаев представлен мотивами благословения всему живому, любви к родному краю, ласкового ухода-угасания.

Из числа непосредственно посвященных ушедшему поэту произведений следует в первую очередь упомянуть стихотворение Ю.Яновского "С.Єсеніну", пронизанное явными и скрытыми есенинскими цитатами, полное светлой печали и весенних мотивов ("вітер веснограйний", "весняний спів", "весняне коріння""). Признаваясь в любви к "душевному поэту", Яновский называет Есенина "синим сном", а его строки сравнивает с "медом сот". Поэтому столь примирительно звучит здесь мотив прощанья с жизнью:

Знаю, що життя іде невпинно -
"Тихо ллється з клену листя мідь..." (65)

Изысканным поэтическим "венком" на свежую могилу Есенина можно назвать поэму "Черемуха" (с подзаголовком "зимні октави", т.е. "холодные октавы"), которой предпослан есенинский эпиграф: "…Как будто кто / Черемуху качает / И осыпает снегом у окна" (66). Ее автор, Олелько Корж (подлинное имя, - Александр, а Олелько - это нечто соприродное Лелю), в легких и гармоничных стихах прощается со всем "своим" - всем тем, что любит: с Матерью-землей и матерью-природой, с матушкой, ткущей "на смерть полотно"; с деревней, с родной хатой и "пышной рассадой воспоминаний". Благословляя "вьюгу", "иней", "седину берез", "белое вино зимы", от которого лирический герой и сам "в какой-то зимний вечер синий" уснет навеки, - поэт хочет услышать "в дикой метели" родной полынный запах, в пороше увидеть черемуховый цвет и в последний свой миг вспомнить о весне, чтобы снежинки падали на лоб крестиками белой бузины… Боявшийся в детстве лешего и черта, теперь он сам готов "пойти в лешие" и жить "в одном дупле с совой", чтоб уберечь последние ростки неустанно благословляемой им жизни. Но поэт не в состоянии защитить этот гибнущий мир - потому и обречен на "прекрасное белое полевое умирание".

Пожалуй, ни в каком другом произведении не воссоздана с такой художественной убедительностью основная тональность есенинской лирики, как в поэме "Черемуха". И бдительная критика это оценила. В статье "Социальные мотивы в украинской поэзии последних двух лет" М.Доленго отмечает в "октавах" О.Коржа "выразительные отзвуки" настроений, "попутных есенинству", связывая их с таким "социальным отклонением", как тема личного "я" (67). И все же критик не без сочувствия пишет о том, что "смерть Есенина подала трогательный историко-литературный сюжет" поэтам, называя, правда, всего два имени: "М.Драй-Хмара пересказывает свои воспоминания… Ладя Могилянская просто с горем написала: "Це і все. Скандаліст синєокий / Свій останній скандал одскандалив" (68).

Упомянутый текст Лади (Лидии) Могилянской далеко не так прост. Во-первых, здесь выстраивается сюжет гибели Есенина, в котором четко противопоставлены "свое", родное, живое ("рязанские колосья", "московские улицы") - и "ничье", выморочное, смертоносное ("другое место... пьяниц и кокаинистов, сумасшедших и самоубийц"). "Кровавая лужа" в тексте Лади Могилянской превращается в зловещий символ эпохи: "И ось в газетах, в калюжах / Загреміли: Сергій Єсенін!"; "І твоє рязанське колосся / У кривавій одбилось калюжі..." (69). Эпиграф "До свиданья, друг мой, до свиданья!" использован в дальнейшем как смысловая "рамка", соединяющая судьбы разных поэтов в пространстве единого сюжета (в начале: "Написав - До побачення, друже!"; в финале: "Синєокий, золотоволосий, / Прощавай... До побачення, друже!..") Итак, Есенин становится не только символом обреченности гения, но и знаком утраты всего "своего" - поэтому после его ухода сама жизнь как будто теряет смысл.

Но уходит Есенин в пространство мифа, и здесь активно работают коды национальной культуры, в частности, флористический. В этом плане наиболее интересен рассказ Остапа Демчука (тоже писателя-"плужанина") "Хрещатий барвінок" (70). Поскольку он содержит довольно прозрачную аллюзию на Владимира Сосюру, стоит осановиться на основных моментах. Герой, 20-летний студент-"иновец" Владимир Созонец, пишущий "чудесные стихи" и уже известный по выступлениям в "Плуге", читает в поезде случайным попутчикам (первокурсникам, едущим из деревни в город учиться) есенинскую "Корову". Стихотворение потрясает слушателей - настолько, что они не замечают, на каком языке оно написано, и принимают чтеца за сочинителя. Тогда Созонец достает и показывает маленькую книжечку с портретом на обложке: "вот чье это стихотворение". Героиня (будущая невеста юного поэта), глядя на портрет Есенина, поражена его сходством с владельцем книги. Мотив поразительного внешнего сходства (не замечаемого самим героем) впоследствии развивается, дополняясь свидетельствами глубинного социально-психологического родства. Это и гордость, с которой Созонец отвечает на вопрос молодежи о своем происхождении: "Потомственный крестьянин!" Это и текст написанного им тут же, в поезде, стихотворения - о том, как уходил из родного села, где клонятся, вздыхая, как девушки, хаты; как мать с болью провожала взглядом… И как поле, готовясь к зиме, расправляло усталые плечи, а уходящему в город герою, полному надежд, зелено устилал путь "барвинок крещатый". Стихотворение завораживает слушателей своей светлой гармонией почти так же, как и только что услышанное есенинское. "Барвинок крещатый" - символ весны, "вечного мая"; и юным первокурсникам, так же простившимся с крестьянской жизнью, радостно мечтать о такой дороге.

Отчетливо звучит в рассказе О.Демчука мотив неувядаемой юности поэта, отмеченного высшей гармонией, - он словно не способен состариться. Когда героиня, глядя на портрет Есенина, удивленно и вопросительно замечает: "Он же совсем еще мальчик", - Владимир (который также выглядит моложе своих 20-ти) переспрашивает: "Он?" - и тут же отвечает: "Нет. Это он из себя такой. Ему теперь будет до тридцати лет…" (71). Это "до тридцати" заставляет вспомнить пушкинское "ужель мне скоро тридцать лет?" и вновь подчеркивает близость знаменитого и пока не столь известного поэтов: обоим еще нет тридцати.

Рассказывает о Есенине Созонец так, словно хочет назвать его новым Пушкиным. "Пушкин? Я его ел", - говорил Розанов. А Созонец о Есенине: "Я пью каждое его новое стихотворение". "Самый большой современный русский поэт. Куда до него разным барабанщикам, Маяковским, Безыменским и иже с ними, которые своими стихами могут до самого края иссушить живое сердце" (72). Таким образом, косвенно разъясняется, почему поэт "пьет" каждое есенинское стихотворение: это живая вода для живого сердца. (Вспомним у Рыльского: "Сердце! Ты не изо льда? Ты не из железа?"). Заметим, что именно своей сердечностью, ласковой простотой и непринужденной оживленностью герой Демчука покоряет окружающих, в особенности девушек.

Но вот он прибегает зимой в квартиру к героине "страшно взволнованный и растерянный"; бросает ей скомканную газету и от потрясения не может даже объяснить, что и где читать. "В отделе "Разные известия" петитом было напечатано:

Смерть Есенина.

"В ночь на 28 декабря в Ленинградской гостинице "Англетер" покончил жизнь самоубийством, повесившись на трубе, известный русский поэт Есенин.

Поэт оставил неоконченную записку, написанную кровью".

Сразу после этого газетного текста следует абзац, начинающийся с многоточия: "…А через неделю, в местной газете, в разделе "Приключения и преступления", тем же петитом, только без заглавия, сообщалось: "В ночь на 7 января в "Европейской гостинице" повесился студент ИНО В.Созонец. Хотя Созонец имел в городе свою квартиру, но в означенный вечер он, словно приезжий, остановился ночевать в этой гостинице. О причинах смерти узнаем из надписи углем на печке:

Не ново: ні жити, ні вмирати..
Іду за тобою, рязанський мій брате!

Под рязанским братом, надо думать, он подразумевал Есенина" (73).

Перебирая бумаги, единственное наследие погибшего жениха, героиня находит посвященные ей стихи о "крещатом барвинке" и решает к весне густо засадить барвинком могилу своего поэта. Так проявляется в тексте другое ритуальное значение этого растения: барвинок на Украине не только символ весны и традиционное украшение девичьих головок - его также называют "могильником".

И вот весной на кладбище вокруг зеленой барвинковой могилы водят хороводы девушки и звучат веснянки (если добровольный уход героя из жизни пришелся в ночь под Рождество, то сейчас, судя по всему, Фомина неделя, поминание усопших, или "Мертвецкий великдень"). Но рядом с невестой-"вдовой" уже другой юноша, и завершается рассказ тем, что молодые люди уходят с кладбища - их ждет "Город"... (характерно, что он лишен имени).

Осталось добавить, что рассказ "Хрещатий барвінок" имеет два эпиграфа, пушкинский и есенинский: "И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть"; "Цветите, юные, и здоровейте телом". Таким образом, создается обобщенный образ Поэта как "цветка неповторимого", пришедшего "на эту землю, чтоб скорей ее покинуть" и слиться с вечной весной. "Незахищена дитина" ("незащищенное дитя"), как сказал Кость Буревий в известном одноименном очерке… (74)

Само слово "барвинок" происходит от "барва", то есть краска, что соответствует "буйству глаз", поразительной яркости визуальных образов Есенина. Случайно или нет, но накануне третьей годовщины смерти Есенина другой украинский автор Ю.Зоря, именно словом "барвы" подчеркивает свое отличие от творчества и судьбы того, кому он посвящает стихотворение "Робкор поету" (при этом Есенин сравнивается с Леопарди)

Я не різатиму вен -
- О, ні!
Бо я -
Не Леопарді...
...
П'ю життя барви
З топки і пера (75).

"Барвы топки", то есть краски железа, соответствуют предмету поэтического вдохновения робкора: "зашлаковані дні" и "сковзанка життьова". Значит, снова - "лед и железо", возвращающие нас к вопросу Рыльского о том, из чего сделано человеческое сердце. Ведь краски жизни и цветение весны несовместимы с тем образом, которым завершается это посвященное Есенину стихотворение: "Промінням - / майовим / Мені - / Сяють / Паротяг - / і / - партія" ("Лучами майскими мне сияют паровоз и партия"). Однако полемическая интонация, подчеркнутая обрамляющим текст двустишием ("Крицевим пером робкора / Не викресать рядків скорботних" ("Стальным пером рабкора / Не высечь строк скорбных")), свидетельствует как раз о том, что скорбь о "рязанском брате" стала для украинской лирики тех лет заметной и многозначной темой.

О влиянии Есенина на украинскую поэзию критика 20-х гг. пишет преимущественно в разоблачительном тоне - как о том, что следует порицать и всячески преодолевать. Одно из исключений - предисловие А.Белецкого к изданию "Избранных стихотворений" П.Тычины (Харьков, 1927). Характеризуя тетраптих "Псалом железу", А.Белецкий пишет: "Это голос украинского села, голос, подобный звучавшим в поэзии Есенина и других новокрестьянских поэтов РСФСР нотам. А победа города, машины, организованного труда над анархическим производством, коллектива над личностью - неизбежны. Но и сознавая эту неизбежность, селянин протестует до глубины души…" (76)

В февральской книге журнала "Життя і революція" за 1927 г. помещена большая статья Я.Савченко "Упадничество в украинской поэзии". "Отдельно, - отмечает автор, - следует упомнять "есенинщину"… Влияния ее многочисленны" (77). Вскользь упоминая имена Б.Тенеты, Гр. Косяченко, Д.Фальковского как "наиболее дезорганизованных "есенинщиной" и отмечая "знак Есенина" в творчестве Олексы Влизько (78), - Я.Савченко не связывает напрямую этот "знак" с творчеством Сосюры (это выглядело бы трюизмом, ибо последний уже воспринимался как "украинский Есенин"). Однако критик пишет об "усталости" и "разуверении", о "сладкой силе лирически-любовных образов", "одиночестве и растерянности" лирического субъекта, о "философско-индивидуальном" ощущении темы Сосюрой - т.е. перечисляет многое из того, что вменяли Есенину в вину и что сам он относил к отличительным своим особенностям. То, что "между строк" подразумевается Есенин, становится очевидным, когда критик переходит к упомянутым в начале статьи Тенете, Косяченко, Фальковскому, на сей раз объединяя их с Сосюрой: "поют в одном тоне" (79). А эпитет "трухлявый", которым Я.Савченко наделяет лирического субъекта Сосюры, повторяется уже в разоблачительных комментариях к "элементарному пересказыванию Есенина", как характеризует критик стихотворения Фальковского, советуя поэту "перебороть в себе трухлявую психику певца сельских красот" (80).

Возможно, что и подобные критические статьи активизировали культурное сознание, по-своему содействуя восприятию и осмыслению есенинского феномена во всей его полноте.

К трехлетию смерти Есенина в журнале "Червоний шлях" опубликованы 12 его стихотворений в украинском переводе (81). Переводчик, Олекса Байкар, намеренно подает их как цикл, причем размещение текстов не соответствует времени их создания (даты принципиально не обозначены), а в одном случае переводчик дает свое заглавие есенинскому тексту. (Так, стихотворение "Край любимый! Сердцу снятся…" в первой публикации было озаглавлено "Край родной", но впоследствии поэт снял название (I, 315). Переводчик помещает свой текст под заглавием "Золотий зaтишок", то есть "Золотой уют"). Характерно, что подборка открывается "Русью Советской", а завершается стихотворением "Край ты мой заброшенный" - в переводе "Краю мій знеможений", то есть изнемогший

Переводы выполнены мастерски, причем "сильные" позиции цикла, опорные точки лирического сюжета, усиливают ощущение единства замысла. Речь идет о поэте, ушедшем "к неведомым пределам" и унесшем навсегда весну и радость, любовь и полноту бытия. Завершающая строфа цикла (концовка стихотворения "Край ты мой заброшенный...") как будто обращена к самому Есенину: "Чи не в казці лознику / Жизнь твоя й буття, / Що в нудьгу дорожнюю / Ліски шепотять?" (82). В контексте цикла этот вопрос трудно истолковать по-другому, тем более, что в оригинале драматизм, свойственный переводу, отсутствует (ср.: "Уж не сказ ли в прутнике / Жисть твоя и быль, / Что под вечер путнику / Нашептал ковыль"). Следует обратить внимание и на перевод слова "жисть": "жизнь" - в украинском языке - это диалектизм; именно экспрессивные возможности диалектной лексики переводчик пытается максимально использовать, чтобы сохранить обаяние, природную цветистость и живость есенинского текста. В то же время с безукоризненным вкусом и точностью передаются оттенки "высокой" лексики: "Златое затишье" - "злотаста затишність" (данное словосочетание перекликается с явно символическим для поэта-переводчика образом "Золотий затишок", и это один из примеров сознательно создаваемых "скреп" лирического цикла переводов).

Порядок есенинских текстов следующий: "Русь Советская"; "Край любимый! Сердцу снятся…"; "Черная, потом пропахшая выть…"; "Корова"; "В хате"; "Лисица"; "Песнь о собаке"; "Нивы сжаты, рощи голы"; "Вот оно, глупое счастье"; "Хорошо под осеннюю свежесть"; "Закружилась листва золотая…"; "Край ты мой заброшенный…" Точно воссоздавая ритмометрические особенности и поэтический синтаксис есенинских стихотворений, переводчик заостряет некоторые драматические акценты и подчеркивает взаимопроникновение "земного" и "небесного", свойственное лирике Есенина; вместе с тем тексты органично вписываются в языковое пространство украинской культуры. Сравним:

Курит облаком болото,
Гарь в небесном коромысле.
С тихой тайной для кого-то
Затаил я в сердце мысли.

Все встречаю, все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть.
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть. (I, 39)

Дише облаком багнище,
Гар в небеснім коромислі,
В чулім серці таємниче
Затаїв я тихі змисли.

Все стрічаю, все приймаю,
Душу радий з себе винять.
Я прийшов на землю - знаю,
Щоб хутніш її покинуть (83)

Логично предположить, что сочиненное переводчиком заглавие ко второму стихотворению создаваемого им цикла - "Золотой уют" - полемически противопоставлено понятию "Русь Советская" и является метонимией лирики Есенина в целом: "Зaтишок" - это не только "уют", но и "покой", "затишье". Придуманное название словно отмежевывает стихотворение от всех последующих, а также коррелирует с началом и концом "Руси Советской": "Тот ураган прошел" - "Душой бунтующей навеки присмирев" (в переводе: "Той ураган минув" - "Принишкне дух бунтарський мій навік"). А "нишком" - означает "тайно", и это, пожалуй, является ключом ко всему замыслу: тайное общение с золотым есенинским словом, "золотым словесным яйцом".

Можно считать рассматриваемый цикл переводов самым ярким свидетельством глубины восприятия творчества Есенина тогдашней украинской культурой. Здесь учтены многие особенности есенинского языкотворчества, угаданы некоторые тайны его семантической поэтики, которые лишь в последнее время становятся объектом исследования есениноведов.

Итак, начальные периоды рецепции есенинского "жизнетекста" оказались теснейшим образом связанными с многообразными культурно-историческими (в том числе политическими) реалиями тогдашней Украины. Поэтому осмысление творческого и личностного феномена Есенина стало органичной, насущной потребностью для украинских современников поэта. Богатейший материал к этой теме пока что практически не освоен, и мы лишь попытались продемонстрировать отдельные его ракурсы (84). Републикация наиболее интересных источников (научных статей, откликов, переводов), реконструкция литературно-исторических контекстов смогут послужить необходимой основой дальнейших исследований.

Примечания

1. Богдан Ю. Зібрання творів в 6 т. - Т. I. - "Чи був українцем Сергій Єсенін". - Херсон: "Слово", 2003. - 744 с.

2. См.: Кисельова Л.О. Про один загадковий вірш В.Свідзінського та контексти його розуміння; Ibid. Семантика мови фольклорної традиції в поезії М.Клюєва та В.Свідзінського // Наукові записки НаУКМА (в печати).

3. См.: Леонтьев Я.В. Есенин и социалисты-революционеры в 1917-1918 гг. // Есенин на рубеже эпох: итоги и перспективы… - Рязань: "Пресса", 2006. - С. 393-394, 395; Ibid. Есенин и Блюмкин: К истории взаимоотношений // Есенинская энциклопедия: Концепция. Проблемы. Перспективы… - Рязань: "Пресса", 2007. - С. 387-388, 395-396.

4. Здесь, в первую очередь, следует назвать Тодося Осьмачку как наиболее талантливого и яркого представителя поэтического "скифства" (см. его сборники "Круча" и "Скитські вогні", изданные соответственно в Киеве, 1922 г., и в Харькове, 1925 г.), а также Евгена Маланюка, чья книга "Стилет и стилос" далее упоминается.

5. [Е. Л.] Е. Новская. Звезда - Земля. Стихи. 1918 // Колосья. - Харьков, 1918. - № 6-7. - С. 22.

6. "І Бєлий і Блок і Єсенін і Клюєв..." - известное стихотворение Павла Тычины, впервые опубликованное в ежемесячнике литературы и искусства "Музагет" (Киев, 1919, №1-3, с. 9); начальная строфа - один из эпиграфов к рассказу Мыколы Хвылевого "Редактор Карк" (1923).

7. Плющ Л. Його таємниця, або "Прекрасна ложа" Хвильового. - К.: Факт, 2006. - С. 85.

8. [М.І.] Чехословаччина (допис) // Червоний шлях. - Харків, 1925. - №11-12. - С. 347.

9. Там же. "Бандура", "гопак", "очкур", "Запорожье" и уменьшительно-ласкательные наименования казака и коня упомянуты в качестве клишированных поэтизмов.

10. Рожицын В. Литературные итоги 1918 г. // Мысль. - Харьков, 1919. - №3. - С.90 (отражено в Летописи жизни и творчества С.А.Есенина, т.2, с. 201-202).

11. Стихи и проза о русской революции. Сборник первый. - Киев: Книгоизд. кооператив "Современная мысль", 1919. - С. 24 (см. также Летопись жизни и творчества С.А.Есенина, т. 2, с. 236-237). Далее в кратком предисловии к есенинским текстам читаем следующее: "Любопытно несходство в трактовке одного и того же сюжета двух поэтов - А.Блока и С.Есенина. У Блока Христос - жив и возглавляет шествие революции, у Есенина же Христос - убит пулей… Однако, и Есенин, как и Блок, не только поэтически приемлет революцию, но, как это видно из второго стихотворения - "Певущий зов" - даже граждански" (с.24).

12. Там же. - С. XXVIII.

13. Там же. - С. XXVIII-XXIX.

14. Мстиславский С. На подъеме // Зори. - Киев, 1919. - №1. - С.22.

15. Эренбург И. "Завсегда блюдолизы" // Киевская жизнь. - Киев, 1919. - №38. - 15 октября (28 октября). - С. 1. (Опубликовано также: Эренбург И. На тонущем корабле. Статьи и фельетоны 1917-1919 гг. / Сост. ст. и коммент. А.И.Рубашкина, подгот.текста А.Д.Гдалина и А.И.Рубашкина. - СПб.: Петербургский писатель, 2000. - С. 150-152).

16. Марголин С. Максимализм в искусстве // Жизнь. - К., 1919. - №6. - 7 (20 октября). - С. 2.

17. Там же.

18. Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Том 1. Часть 1. Москва и Петроград. 1917 - 1920 гг. - М.: ИМЛИ РАН, 2005. - С. 728 19. Лаврецкий А. Гипноз трагедии // Жизнь. - К., 1919. - №14. - 25 ноября (8 декабря). - С. 2

20. Там же.

21. Лаврецкий А. Импровизация культуры // Жизнь. - К., 1919. - №11. - 11 (24) ноября. - С. 2.

22. Там же.

23. Стихи и проза о русской революции. - С. 28

24. Ростова И. Революционная правда в русской поэзии // Рабочий журнал. - Киев, 1919. - №1. - С. 22-23.

25. Там же.

26. Эрн В. Григорий Саввич Сковорода. Жизнь и учение. - М., 1912. - С. 333.

27. См.: Барабаш Ю.Я. Вибрані студії. Сковорода. Гоголь. Шевченко. - К.: Вид. дім "Києво-Могилянська академія", 2006. - С. 291-293.

28. Родов С. Очерки пролетарской литературы // Рабочий журнал. - Киев, 1919. - №2. - С. 13.

29. Там же.

30. Базаров В. Социалистическая культура и московский "Пролеткульт" (школа А.Богданова) // Мысль. - Харьков, 1919. - №6. - С. 179.

31. [Б.а.] Рец.: Мысль, еженедельный научный марксистский журнал. - Харьков, №6 // Пути творчества. - Харьков, 1919. - №1-2. - С. 56.

32. Северский Н. От бедноты к середнякам (Письма из Москвы) // Мысль. - Харьков, 1919. - №11. - С. 429.

33. Шкловский В. Из филологических очевидностей (современная наука о стихе) // Гермес. - Киев, 1919. - №1. - С. 70.

34. В.Л. [Л.Войтоловский]. Предисловие // Революционная поэзия: Чтец-декламатор / Сост. Л.Войтоловский. - Киев, 1923. - С.2.

35. Ibid. Предисловие ко второму изданию // Революционная поэзия… - Киев, 1923. - С.VI.

36. Рожицын В. Послесловие // Октябрь в поэзии: Революционный чтец-декламатор. - Харьков, 1921. - С. 153.

37. Там же.

38. Сергій Єсенін. Загин вовка / Переклав Ол.Бабій // Літературно-науковий вістник. - Львів, 1923. - Річник XXII. - Т. LXXIX. - Кн.II. - С. 113.

39. Меженко Ю., Яшек М. Чужомовне письменство в українських перекладах // Життя й революція. - Київ, 1929. - Кн.4. - С.191-202; Кн.5.- С.163-173; Кн.6.- С.147-158; Кн.7/8.- С.232-255.

40. Життя і революція. - Київ, 1929. - №7-8. - С.237.

41. Есенин С.А. Полное собрание сочинений. В 7 т. - Т.1. - М.: "Наука"-"Голос", 1995. - С. 577. (Далее, ссылаясь на это издание, указываем в тексте том и страницу).

42. Богдан Ю. Зібрання творів в 6 т. - Т. I. - Чи був українцем Сергій Єсенін. - С. 9.

43. Антологія російської поезії в українських перекладах / Вступ. ст. і ред. Б.Якубського. - Харків: ДВУ, 1925. - С. 169-180.

44. Якубський Б. Шляхи розвитку російської поезії // Антологія... - С.38.

45. Там же.

46. "Плуг" - основанный в 1922 г. в Харькове Союз крестьянских писателей, имевший многочисленные филиалы. В 1924, 1926, 1927 гг. вышли три книги литературного альманаха "Плуг" (также в Харькове). Издавался журнал "Плужанин".

47. Якубський Б. Указ. соч. - С.39.

48. Семенко М. Пісня трампа (С.Єсеніну) // Культура і побут. - Харків, 1926. - №2. - 10 січня. - С. 3. 49. Для читателей вышеупомянутой "Антологии русской поэзии в украинских переводах" такое со- и противопоставление предопределялось самой композицией книги, резким идейным контрастом помещенных рядом стихотворений ("О красном вечере задумалась дорога…" - "Наш марш"; "Устал я жить в родном краю…" - "Ленин"; "А.Мариенгофу" - "Владимир Ильич").

50. [В.Д.] Вкоротив собі віку С.Єсенін // Глобус. - Київ, 1926. - №1 (51-53). - С.1.

51. [М.Р.]. Сергій Єсенін //Плужанин. - Харків, 1926. - №1. - С.27.

52. Дубовик М. Сергій Єсенін // Зоря. - Катеринослав, 1926. - №13. - С. 19-20.

53. Там же. - С. 19.

54. Там же. - С.20.

55. Сокіл В. Єсенінські мотиви в українській поезії // Зоря. - Катеринослав, 1926. - №22. - С. 24-26.

56. Там же. - С.26.

57. Перлін Є. Сергій Єсенін (4/Х 1895 - 28/ХII 1925) // Життя й революція. - Київ, 1926. - №1-2. - С. 83-87.

58. Там же. - С.84.

59. Там же. - С.84-85.

60. Там же. - С.87.

61. Саєнко О. Проридав Єсенін і Сосюра плаче // Зоря. - Катеринослав, 1926. - №18. - С. 2.

62. Сосюра В. "Ну прощай. Я тобі, тільки жінка" // Всесвіт. - Харків, 1926. - №2. - С.3.

63. Драй-Хмара М. Пам'яті С.Єсеніна // Червоний шлях. - Харків, 1926. - №2. - С.14.

64. Рильський М. Дві веснянки // Життя й революція. - Київ, 1926. - №6. - С.4.

65. Яновський Ю. С.Єсеніну // Червоний шлях. - Харків, 1926. - №4. - С. 34.

66. Корж О. Черемха (зимні октави) // Червоний шлях. - Харків, 1926. - №7-8. - С.12-16. (Поэма датирована: февраль 1926).

67. Доленго М. Соціяльні мотиви в українській поезії останніх двох років // Культура і побут. - Харків, 1926. - №38. - 19 вересня. - С.5.

68. Там же.

69. Могилянська Л. Пам'яті Єсеніна // Життя й революція. - Київ, 1926. - №6. - С. 8.

70. Демчук О. Хрещатий барвінок // Плужанин. - Харків, 1927.- №9. - С.23-32.

71. Там же. - С. 25.

72. Там же. - С. 29-30.

73. Там же. - С. 27.

74. Буровій К. Незахищена людська дитина (Спогади про С.Єсеніна) // Червоний шлях. - Харків, 1927. - №1. - С. 277-283. (Опубликовано в пер. В.А.Божко: Радуница, 2, 96-97).

75. Зоря Ю. Робкор поетові // Червоний шлях. - Харків, 1927. - №11. - С. 75.

76. Белецкий А. Павло Тычина // Тычина П. Избранные стихотворения. - Харьков: ГИУ, 1927. - С. 23.

77. Савченко Я. Занепадництво в українській поезії // Життя й революція. - Київ, 1927. - №2. - С. 160. (Заметим однако, что сам Яков Савченко, принадлежавший к украинскому "расстрелянному возрождению", также отдал дань есенинским мотивам. В начале 1926 в журнале "Життя й революція" (№2-3, с.4) опубликовано его стихотворение "Ми всі потроху погасаєм..." Перекликающееся с "Мы теперь уходим понемногу…", оно задумно как поэтическая полемика. И все же Я.Савченко пишет о скрытой грусти тех, кто помнит, как сон, о падающей на песок листве, о житних полях в росе; кто без стыда, "что не от бури и не те", приветствует новых людей "сурового столетья").

78. Там же. - С. 160-161.

79. Там же. - С. 160-164.

80. Там же. - С. 166.

81. Червоний шлях. - Харків, 1928. - №12. - С. 84-91.

82. Там же. - С. 91.

83. Там же. - С. 86.

84. Один из наиболее интересных аспектов темы - отражение личности Есенина и его творчестких открытий в украинской художественной литературе (см. в связи с этим работу Н.В.Корниенко "Личность и творчество Есенина в исканиях русской прозы второй половины 1920-х годов" // Есенин на рубеже эпох: итоги и перспективы… - С. 122-166).

Есенин и мировая культура. - Москва-Рязань, 2008. (в печати)